Go Back   Военно-исторический форум Фронтовик. Награды, униформа, знаки отличия. СССР, 3 Рейх > Третий Рейх, Германия 1933-45 > Военная история

Фронтовик

Дневник и письма генерал-полковника Готхарда Хейнрици

Дискуссия о Дневник и письма генерал-полковника Готхарда Хейнрици в подразделе Военная история ,

в разделе Третий Рейх, Германия 1933-45 на форуме "Фронтовик"; В 2001 году немецкий историк Йоханнес Хюртер опубликовал дневник и письма генерал-полковника Готхарда Хейнрици. Письмо жене (германо-советская демаркационная линия), 21 ...

Reply
 
LinkBack Thread Tools Search this Thread Display Modes

Дневник и письма генерал-полковника Готхарда Хейнрици
Old 03-03-2016, 08:52   #1
Member
 
HeSS is offline
Join Date: Feb 2016
Posts: 42
HeSS is on a distinguished road
Default Дневник и письма генерал-полковника Готхарда Хейнрици

В 2001 году немецкий историк Йоханнес Хюртер опубликовал дневник и письма генерал-полковника Готхарда Хейнрици.

Письмо жене (германо-советская демаркационная линия), 21 июня 1941 года.

Когда это письмо будет отправлено, начнётся новая кампания. […] Никто не знает, чего ждать от нового противника. Во время войны с Финляндией русское руководство показало себя достаточно слабым. Рядовой боец, наверное, не является слабым оппонентом, как это было им продемонстрировано в начале Великой войны. Говорят, что боевой дух там вполне на высоте.

22 июня XXXXIII армейский корпус, которым командовал Хейнрици, пересёк Буг. Корпус составил южный фланг во время битвы за Белосток, дальше двигались на восток. В битве за Белосток (до 1 июля) и Минск (до 8 июля) РККА потеряла 324,000 человек пленными, 3,300 танков и 1,800 артиллерийских орудий. До 4 июля корпус Хейнрици был частью 4-й армии (Клюге), потом его передали 2-й армии (Вайхс).

Отчёт семье (восточнее реки Буг), 23 июня 1941 года.

Вчера против нас стояла русская дивизия, которую мы застали совершенно врасплох до того, как разбили её. Массы солдат бродят повсюду по бескрайним лесам и бессчётным крестьянским хозяйствам, часто стреляют со спины. Русский — коварный солдат в целом. Поэтому наши парни проводят зачистки, без пощады. […] Повсюду наши ребята забирают у крестьян лошадей для наших повозок, что вызывает плач и вой в деревнях. Вот так «освобождают» население. Но нам нужны лошади, а крестьяне, возможно, получат позже какие-то деньги.

Отчёт семье (восточнее реки Буг), 24 июня 1941 года.

В общем и целом, создаётся впечатление, что русский отводит свои силы на восток. В бою он стойкий противник. Он куда сильнее, чем французский солдат. Предельно выносливый, хитрый и коварный. Некоторые из наших потерь нанесены русскими, стреляющими по нашим бойцам со спины. Взятые нами пленные, пока что лишь несколько сотен, происходят из разных этнических групп. Среди них есть люди, которые выглядят как китайцы, нежели чем русские.

Отчёт семье (Лысков), 4 июля 1941 года.

Война в России неслыханно кровава. Враг понёс потери, невиданные до того в этой войне. Русским солдатам их командиры сказали, что все они будут нами расстреляны. Вместо сдачи в плен, они стреляют по каждому немцу со спины. Это вызывает ответные контрмеры с нашей стороны, достаточно жестокие. Процесс ускоряется тем, что сотни людей теряют свои жизни. Венчает это непонятный ландшафт: всюду леса, болота, поля со спрятавшимися в них русскими. Короче, тут не очень хорошо.
Три дня назад, после того как мы зачистили лес и взяли в плен 4,000 спрятавшихся русских, я ехал по насыпи в болоте. По обеим сторонам росли плотные кусты ольхи. Болото было по колено. Внезапно русский с винтовкой в руках выпрыгнул на дорогу где-то шагах в ста перед нами. Спустя лишь несколько секунд, 7 или 8 таких же парней последовали его примеру. Никто не мог сказать, нет ли там ещё других. Для них расстрелять нашу машину на дороге было бы детской забавой. Их 10, нас 3. Они прятались в кустах, мы же ехали по открытому пространству. Минуту мы совещались, что же делать. Лес молчал. Просто по случаю, две другие машины из наших — наше подкрепление — проезжали мимо. Вот теперь мы пошли на русских. Но мы не смогли их найти. Они спрятались в непроходимом болоте.


Письмо жене (Лысков), 5 июля 1941 года.

Мы расположились в аптеке, принадлежащей старому еврею. Он рад, что избавился от большевиков. Очевидно, что они очень плохо обращались с людьми, у которых была собственность. Мы видели лишь несколько больших хозяйств и имений. Всех владельцев уничтожили большевики, хозяйства запущены, разрушены, заброшены и вообще в ужасном состоянии. Их использовали в качестве бараков для рабочих или времянок. Русские солдаты не похожи на убеждённых большевиков. Пленные в основном жалуются на плохое питание и то, что начальство с ними плохо обращалось. Ясно, что не существует никакого реального «народного сообщества» [в оригинале стоит немецкий термин Volksgemeinschaft]. Комиссары мешали солдатам дезертировать и заставляли идти в бой под дулом пистолета — солдаты в ответ забили комиссаров до смерти.

Письмо жене (Козов), 6 июля 1941 года.

Прежде всего, невероятное состояние дорог. Господи, это территория севернее Припятских болот — просто проклятая.
[…]
Русский, что был прямо перед нами, теперь уничтожен. Всё было невероятно кроваво. В некоторых случаях мы не давали им никакой пощады. Русский словно зверь обращался с нашими ранеными солдатами. В ответ, наши парни пристреливают и забивают всё, что носит коричневую униформу. Необъятные леса до сих пор полны солдат из разбитых дивизий и беженцев, некоторые из них не вооружены, некоторые — вооружены, и они невероятно опасны. Даже когда мы направляем дивизии через эти леса, 10,000 из них умудряются избежать пленения, скрываясь на непроходимой территории.
Сталин отдал приказы отступающим войскам уничтожать всё, что мы сможем использовать. Так что опять грабёж и всесожжение как во времена Наполеона, и, в какой-то мере, как в 1915 году. Согласно моему начальнику, генерал-полковнику фон Вайхсу, лишь два помпезных здания, построенных при Советах, ещё остались в Минске, в городе, где живёт 200,000 человек. Всё остальное сожжено. В Козове, где мы квартируем, осталась лишь треть домов. Красные комиссары сожгли центр города. Население, наверное, это уже достало, это для них четвёртый раз, начиная с 1915 года!
На южном фасе дела не так хорошо, как тут, на центральном направлении фронта. На Украине русский отходит по плану и системно, так что много чего может уничтожить. Он слишком крепок, не пересилить. Следующая большая оборонительная позиция у него, похоже, на Днепре.

Письмо жене (Ляховичи), 8 июля 1941 года.

Этим вечером первый раз искупались. Настоящее наслаждение. Деревня, где стоим, Ляховичи, расположена в одной из этих типичных болотных долин, с маленькой речкой. […] Сегодня нам пришлось казнить коммунистку, которая за нашей спиной ухаживала за ранеными русскими и всеми средствами боролась против нас. Такая тут война.

Письмо жене (Ляховичи), 8 июля 1941 года.

Дороги забиты остовами и обломками сожжённых русских боевых машин и грузовиков, орудий, амуницией, разлагающимися лошадьми. […] Мы до сих пор находим блуждающих по лесам русских. Но никто не знает, сколько ещё прячутся там же. Невозможно прочёсывать эти леса и болота. Русские из разбитых дивизий не хотят ничего другого, кроме как попасть домой в качестве гражданских лиц и вновь быть крестьянами. Они не хотят, чтобы их отправили в Германию как пленных и не хотят думать о войне.

Письмо жене (Капыль), 11 июля 1941 года.

Теперь мы в настоящей России. Капыль — название сегодняшней деревни. Всё совершенно прогнившее. Узнаём признаки большевистской культуры. Мебель очень примитивная. Мы обычно живём в пустых помещениях. Стены и потолки покрыты нарисованными звёздами Давида [очевидное искажение оптики, скорее, просто советскими звёздами]. Церкви используются в качестве залов для политических собраний. В каждой деревне есть большие партийные дома, восхваляющие Сталина и Ленина как любимцев народа, детей, женщин, рабочих, солдат и т.д. В городах на рыночной площади в центре обычно стоит памятник Сталину, сделанный из цемента, очень напоминает старого Гинденбурга. Магазинов нет. Крестьяне должны работать на общество; они получают 1\3 урожая натурой и 80 рублей в год. Килограмм масла стоит 36 рублей! Также в качестве платы за работу каждому товарищу полагались кое-какие предметы, которые он получить на госскладе, что есть в каждом городе: т.е. мыло, сигареты, носки, 1 костюм в год! Таков советский рай. Никто не осмеливается говорить открыто. Все боятся разговаривать. Они депортировали 15-летних детей на работы в шахтах где-то на Дону. Эти дети больше никогда не слышали о своих семьях и наоборот. Некоторых из них — которые теперь солдаты — мы захватили в плен. Теперь здешнее население надеется избавиться от давления. Очень плохо, что мы не можем общаться с ними. Это причина многих ошибок.
В это же время большевик сражается на Днепре. Он уже пересёк реку в некоторых местах. Для нас это значит бежать вдогонку, бежать, бежать, пока языки на плечо не повесим. Я думаю, что они не будут больше использовать пехоту после войны. Человеческая мощь и мощь мотора всё-таки слишком разные.
[Сын] Хартмут дерётся на Днепре. Да сохранит его Господь.

Письмо жене (Слуцк), 13 июля 1941 года.

Вчера летал в Минск. На высоте 600 метров — красота. Потрясающий вид, бесконечные леса, реки извиваются как черви, марширующие колонны, что меньше чем игрушка. В Минске, наполовину разрушенном, уцелело лишь несколько многоэтажных советских дворцов, дом гауляйтера, здание университета, дом Красной армии. Кичливые, неказистые дворцы, все увешаны картинами, восхваляющими Сталина, Ленина, Калинина и других…
Все церкви тут, в настоящей России, уничтожены. С колоколен сняты кресты. Здешняя слуцкая грекокатолическая церковь была уничтожена. Используя старые кирпичи от церкви, на том же месте строится дом гауляйтера. Романская католическая церковь была превращена в завод по разливу минеральной воды. Протестанскую церковь объединили с ещё одной фабрикой. Из того что пока мы видели, все божьи дома в деревнях переделаны в пожарные депо или склады. Снизойдёт ли гнев Господа на этих разрушителей?
Скоро втянемся в эту скверную борьбу против банд и нам придётся зачищать леса.

В середине июля наступление XXXXIII корпуса застопорилось под Бобруйском. Корпус втянулся в позиционные оборонительные бои.

Письмо жене (Бобруйск), 20 июля 1941 года.

Русский очень силён и дерётся отчаянно, наущаемый своими комиссарами. Сражения в лесополосе особенно плохи. Внезапно русский появляется отовсюду и открывает огонь, атакует колонны, отдельных бойцов или посыльный транспорт. По любым стандартам, война тут очень тяжёлая. Прежде всего, невообразимые транспортные трудности, протяжённые пространства, бесконечные леса, языковая проблема и т.п. Все предыдущие битвы были, скорее, детской игрой по сравнению с тем, что сейчас. Наши потери значительны, а у русских много, много больше…

Письмо жене (Бобруйск), 22 июля 1941 года.

Вчера заставили врага отступить, русский 66-й корпус, который наступал в направлении на Бобруйск. К сожалению, им удалось улизнуть из готовившегося окружения. Мы им хорошо всыпали, но это опять не полномасштабная победа. Нас немного подвели войска. Они слегка подавлены из-за тяжёлых и трудных боёв. Русские банды, которые теперь повсюду в лесах, являются отличительным знаком этой войны. Они атакуют отдельных солдат, но не смеют приближаться к большим частям. Хотя они тоже несут потери, когда сражаются в лесах. Русские коварно сражаются во всех битвах. На кукурузном поле они припадают к земле, притворяются мёртвыми и стреляют по нашим солдатам со спины. В ответ, наши парни убивают русских без пощады. Никогда ещё не было такого военного похода, как этот.
[…]
Хочется надеяться, что русское сопротивление в один из дней сойдёт на нет; даже для них ситуация далека от желаемой. Как раз наоборот, она выглядит плохо. Второй раз они смогли прорваться в нескольких местах. Но отрезанные войска сражаются упорно и непохоже, чтобы русская воля к сопротивлению была сломлена, или что народ возжелал избавиться от своих большевистских вождей. На сегодня есть причины полагать, что война, даже в случае захвата Москвы, продолжится где-нибудь в глубине этой бесконечной страны.

Письмо жене (Бобруйск), 26 июля 1941 года.

Могу сказать лишь то, что Господь меня спас. Три дня назад я наблюдал за атакой, когда русский 10,5 см снаряд взорвался в 25 шагах от меня и сбил меня с ног. Я часами был наполовину оглохший. Потом русские танки показались позади командного пункта. И наконец самолёт, который должен быть доставить меня назад, взорвался и сгорел в 2 шагах от меня. Достаточно для одного утра.

Запись в дневнике (Бобруйск), 30 июля 1941 года.

Враг напротив нас — на удивление активный и крепкий парень. Он атаковал 134-ю дивизию сегодня ранним утром, хотя и не в полную силу. 75 перебежчиков перешли к нам несколько часов спустя. Это уму непостижимо, и всегда одно и то же: в целом русский сражается с фанатичным упорством. Как индивид же он подчёркивает свою усталость от войны, своё желание перебежать, свою ненависть к комиссарам, что заставляют идти в бой под дулом пистолета. Эти две линии несочетаемы. Если последняя из них истинна, то падения недолго ждать…
Моему корпусу приходится выбираться из трудной ситуации. Бесконечные бои в лесах будут концом для наших войск. Большевистский способ ведения войны «булавочными уколами» подкашивает их; даже лучший солдат не может отбить атаку в лесах и болотах.

Письмо жене (Бобруйск), 1 августа 1941 года.

Мы недооценили русского. Всегда говорилось, что у него убогие вожди. Ну, они проявили свои способности к руководству в том смысле, что наши операции затормозились, а наши бойцы боятся их коварных нападений. Каждый день около 100 человек перебегают на нашу сторону. Может, всё и рухнет резко в один день, когда простые солдаты больше не захотят сражаться. Они продолжают говорить, что не хотят воевать, но что их заставляют комиссары. Это всё как-то сбивает с толку. Неслыханная сила беспощадно мобилизует все свои мощности и без сожаления посылает их в бой. Пока что русские были куда как успешнее, чем любой из наших прошлых противников. Наши потери значительны. Кампания против России забрала как минимум столько же жизней, сколько все прочие кампании вместе взятые.
Пока что нельзя сказать, как дела пойдут дальше. По ощущениям, русский не хочет сдаваться, как это сделал француз. Возможно, что нас ждёт позиционная война в глубине России во время зимы. Одна мысль заставляет всех ожидать этого.
Всё здесь предельно примитивное. Бобруйск, город с населением в 91,000 человек — большая часть эвакуировалась — это дыра, состоящая по большей части из деревянных построек. Центральная улица напоминает мне о Кёнигсберге и Nasser Garten [бедный рабочий квартал]. Никакой мебели. У людей ничего нет, т.к. у них всё отобрали за последние 20 лет. Наши переводчики говорят нам, что люди счастливы, что тут теперь немцы. Никаких сомнений нет в том, что для всего мира будет благом, если большевизм, его методы и его последствия будут стёрты с лица земли. Это кошмар. Это отвратительный зверь, что яростно защищает себя.

Письмо жене (Бобруйск), 3 августа 1941 года.

Поразительно, как же крепко сражается русский. У него соединение наполовину уничтожено, но он наполняет его свежими бойцами, и они вновь атакуют. У меня нет понимания, как русские это делают. Пленные настаивают, что всему виной давление комиссаров, которые расстреливают любого, кто не подчиняется. Но этого же недостаточно, чтобы вечно держать войска в тонусе. Наше стремительное наступление превратилось в медленное ковыляние. Невозможно предсказать, как далеко внутрь России мы пройдём, пока сопротивление такое же упорное, как сейчас. Может, в один день оно и прекратится. Пока же, тем не менее, это какое-то переходное состояние…
Иногда мы думаем о зиме, и что она принесёт. Почти точно, что мы останемся в России. Совсем маловероятно, что большевики пойдут на мировую или избавятся от Сталина. Так что нам тут предстоит провести зиму, будучи втянутыми в позиционное противостояние по всей протяжённости линии фронта. Хорошая перспектива.

5 августа 1941 года XXXXIII корпус снова пошёл в наступление. Наступая от Бобруйска, пересёк Березину и Днепр и участвовал в окружении Гомеля; битва закончилась 24 августа, 78,000 красноармейцев попали в плен. Эта битва проложила путь к будущему киевскому окружению.

Письмо жене (без места), 9 августа 1941 года.

5 августа мы атаковали войска напротив нас и заставили их отступить на 40 километров. Противник сразу откатился, что упростило сражение, мы этого не ожидали. Однако всё же мы потеряли 400 человек. Этого хватит для такой битвы. В итоге, русская кавалерийская дивизия попыталась прорваться, но мы смогли отбить их атаку, и они понесли тяжёлые потери. С тех пор одинокие лошади бегают повсюду. Они нам очень пригодятся, т.к. мы потеряли 90 своих лошадей позавчера, когда по нам по ошибке отбомбились свои же. К сожалению, погибли и многие бойцы. Очень досаждает новая привычка русских минировать дороги, уже нанесла достаточный урон. Враг напротив нас, с которым столько возились, наконец-то полностью уничтожен, и у него осталось совсем мало сил. Нам даже повезло захватить две русские командирские машины из штаба с их дивизионным писарем. Девушка-машинистка в синей юбке и белой блузке сбежала в последний момент. Писарь рассказал нам, что несколько дней назад командира их дивизии разжаловали за слабое руководство и послали командовать одним из полков его бывшей дивизии…
Завтра мы начнём новые сражения. Русский очень крепко получил. Это почти чудо, что он раз за разом находит силы для сопротивления, несмотря на понесённые потери и урон. Теперь всё зависит от того, кто будет упорнее.

Отчёт семье (северо-западнее Гомеля), 18 августа 1941 года.

Судя по приказу, который мы захватили, мой первый визави, генерал, командующий 66-м корпусом, был судим военным трибуналом в начале августа [явная ошибка: ничего такого в биографии генерал-майора Фёдора Павловича Судакова не значится]. Вчера начальник штаба 63-го корпуса со своими двумя комиссарами попытался убежать. Когда они не сдались, наши солдаты их застрелили [вновь ошибка: полковник Алексей Леонидович Фейгин был пленён двумя солдатами 13-й роты 487-го пехотного полка 267-й пехотной дивизии, представился и показал удостоверение; 20 августа был допрошен, после чего отправлен в штаб армии; возможно, что комиссаров и правда расстреляли].
Всё тут идёт к кульминации. Развал вырисовывается.

После победы под Гомелем, командование XXXXIII корпуса было ненадолго переброшено под Стародуб, прежде чем в конце августа их перевели южнее, к территории севернее Чернигова.

Письмо жене (под Стародубом), 23 августа 1941 года.

Русский демонстрирует ударостойкость несмотря на все его поражения. Вчера читал заявление русского главнокомандующего, который сказал, что они будут продолжать сражаться, даже если Москва падёт. Полагаю, он прав. Изменения настанут только тогда, когда система в России сломается изнутри. Я сомневаюсь, что условия для этого уже сформированы. Кажется, что внушающая ужас русская система террора заставляет умолкнуть любую оппозицию. Можно допустить, что вследствие нашей неожиданной атаки против России многие русские, даже те, кто против Сталина, поменяли свои взгляды и поддерживают своего вождя из чувства патриотизма…
Мы сейчас находимся на другом участке боевых действий внутри нашей армии, с другими дивизиями. Мы почти на 200 километров глубже в России. Города совершенно сожжены. Мы стоим — не назвать это «живём» — в самых унылых и самых опустошённых деревнях. Сегодня я квартирую в классе, поскольку самые чистые здания обычно — это школы. Все дома совсем захудалые. Со слов жителей, они нарочно старались сделать всё внешне уродливым и бедным, чтобы их не осудили за то, что они богачи…
Война тут дорого нам обходится. Была ли она необходима?
Attached Images
 
  Reply With Quote

Re: Дневник и письма генерал-полковника Готхарда Хейнрици
Old 03-03-2016, 08:54   #2
Member
 
HeSS is offline
Join Date: Feb 2016
Posts: 42
HeSS is on a distinguished road
Default Re: Дневник и письма генерал-полковника Готхарда Хейнрици

С новой оперативной позиции севернее Чернигова, XXXXIII армейский корпус медленно с боями пробивал себе путь на юг. Был получен приказ наступать на юго-восток в направлении Киева, который был оккупирован 19 сентября; целью было закончить окружение советских сил. 17 сентября — до окончания киевской операции, что произошло 25 числа (665,000 пленных, 884 танка, 3,436 орудий) — командование корпуса было отведено.

Письмо жене (севернее Чернигова), 1 сентября 1941 года.

Уже дня два вновь идут тяжёлые бои. Нас опять перебросили на юг, и мы на северной границе Украины. Наша задача сложна, тем труднее она в свете ограниченности наших сил. Русский отбивается с большим упорством, контратакует. Его артиллерия особенно хороша. Пока пишу это письмо, слышу, как рвутся снаряды. Три дня назад русский на четверть часа прижал нас плотным огнём. Вдобавок были авианалёты на нашу деревню, потеряли несколько человек, включая коменданта нашего штаба. Для письма трудно найти и время, и покой в душе. Ситуация постоянно меняется, и всё время новые трудности. Так беспрерывно уже 10 недель. Больше всего я восхищаюсь простым пехотинцем, который через всё это тут проходит, днём и ночью, не имея даже нормального размещения. Хотя бы погода достаточно благоприятна. Целое лето всё время было тепло, кроме буквально нескольких дней…
Я убеждён, что эта война затянется надолго. Окончания в этом году не будет. Русский ждёт зимы. За это время он реорганизует свою потрёпанную армию и весной снова пойдёт в наступление по команде британцев или по собственному желанию. Британцы и американцы счастливы, что национал-социалисты и большевики ослабляют друг друга, и надеются, что они больше не будут представлять опасности. В любом случае, нам нужно готовиться к ещё одному году войны.

Отчёт семье (около Чернигова), 12 сентября 1941 года.

Состояние русских войск, с которыми мы столкнулись, без сомнения, за последнее время ухудшилось. В особенности русская пехота — дикая толпа, мешанина из формирований, бывших под рукой и слепленных воедино, что брошены в битву. Полки, пополненные еле обученным свежим составом; дивизии, состоящие из бойцов, оставшихся после разгрома двух или трёх других дивизий, — это обычное дело. Танковые корпуса действуют как пехота, потому что танков больше нет; аэромобильным бригадам не с чем приземляться. Тем не менее, нашим ослабленным частям до сих пор противостоят массы людей. Кто-то однажды сказал, что если из тысячи стреляющих идиотов лишь пятьдесят попадут по нашим храбрым парням, то тогда мы пострадаем от этих потерь больше, чем противник.

Увы, русская артиллерия очень хороша. Они много попадают и, к сожалению, очень часто меняют позицию. Пилоты тоже удалые и летают даже в ужасных погодных условиях. Лишь после того как наши истребители сбили 15 их самолётов, мы смогли немного перевести дух. Нам, немцам, в особенности не нравится русский коварный стиль ведения боя. Русского редко увидишь на открытом пространстве, а даже если и так, то он прячется в кукурузных полях. Большую часть времени он ползёт через лес, через кусты и через болота. Русский нападет из засад, эти люди вцепились к непроходимую местность как вши и нельзя от них избавиться даже если дважды прочесать территорию. Так что такая война очень многого требует от наших войск. Нужно снять шляпу перед ними и их усилиями. Они ежедневно атаковали 11 недель подряд, иногда с утра, иногда в полдень, и вечно противник перед тобой, и каждая ночь проходит в напряжении, придут эти ребята в коричневой форме или нет, и каждый день сыплются огромные, оглушающе рвущиеся снаряды, и каждую ночь проводишь на холоде и в сырости, и помимо этого ещё продираешься сквозь грязь по колено или полностью покрываешься пылью — это неслыханные усилия. Никто и вообразить не может, сколького мы требуем от наших солдат, если только сам не прошёл через подобное.
Непонятно поведение русского командования. Они совершают поступки, суть которых мы не можем постичь, и которые кажутся достаточно неразумными. Например, любой, кто не удерживает позицию, будет расстрелян. Когда мы спросили русского начальника штаба 63-го корпуса [допрос полковника Алексея Леонидовича Фейгина см. тут], почему он не отвёл свой корпус, пока ещё был запас времени, он ответил: он дважды запросил разрешение на отход у своих армейских начальников. (Никто по ту сторону не может поступать по собственной инициативе; они должны запрашивать разрешения у вышестоящих). Его армия оставила его запросы без внимания, и отправила посыльного назад. Вот так военачальники избегают ответственности! В результате, русский 63-й корпус остался в Гомеле и был потерян. Похожим образом и у нас несколько дивизий застряли на бессмысленной позиции.
У людей на той стороне есть выбор: быть убитым по приговору военного трибунала, быть убитым комиссаром или быть убитым немцами. Комиссары каждый день часами твердят бойцам, что мы не только гарантированно их расстреляем, но и сначала будем их пытать. Вот поэтому русский солдат и защищает себя столь яростно, потому что от нас он ждёт ещё более лютой смерти. Этот примитивный народ всему верит.
Помимо прочего, пленные убеждены, что Россия будет продолжать эту войну даже если мы дойдём до Волги. По их словам, для большевизма это вопрос жизни и смерти, и о компромиссе не может идти речи. Людей достаточно. И это правда: на оккупированных территориях мы видели только стариков, женщин и детей. Всех мужчин забрали, и они стали либо солдатами, либо рабочими на фабрике. Я также убеждён, что жестокая воля их вождя сделает всё, чтобы устоять. Они в особенности надеются на зиму, которая нас задержит, а русским даст время и возможность для реорганизации. Для нас логичным выводом будет вдарить по русским посильнее, прежде чем дороги станут непроходимыми, так чтобы у них были большие потери, а реорганизация стала бы — хотя бы — трудной из-за новых потерь. Я бы хотел думать, что это возможно. Состояние вражеской армии и зачастую странные ошибки их командования дают основания для надежды. Тем паче, если мы сможем уничтожить оборонительную промышленность в большем объёме — что вовсе не является невозможным.
Две недели были на территории северной Украины, неподалёку от Киева. На карте страна отделена от Белоруссии демаркационной линией, все связующие дороги уничтожены. Есть лишь несколько основных дорог, а все придорожные мосты уничтожены. Погода всё ещё тёплая, дороги наконец подстыли. Если в Белоруссии земля с песком, то на Украине глинозём. Люди лучше одеты. Неделями наблюдали женщин, которые бегали вокруг с голыми ногами, а здесь они носят высокие сапоги. Деревни как минимум 2 километра в диаметре, иногда от 8 до 10 километров. Вокруг них растут табачные и подсолнуховые поля (и вновь ещё одно популярное место, где любят прятаться русские солдаты). Все жуют семена подсолнуха, жуём и мы. Кстати, как и везде, начиная с германской границы, мы видели большие стада скота. Свиньи свободно бегают по улицам и в домах, часто они заражены трихинеллёзом. В зерновых недостатка нет, хотя по нашим меркам земля плохо обработана.
Так что мы надеемся много извлечь из завоёванных территорий в следующем сезоне. Сейчас пируем с мёдом, которого тут в изобилии. Куры и целые стаи гусей бродят у окрестностей деревень. У колхозной системы есть преимущество: большие поля, схожие с нашей системой землевладения, замещают систему малых земельных наделов, находящихся в собственности отдельных крестьян. Это более эффективный способ кормления населения. Но как только мы занимаем деревню, первое о чём нас спрашивают деревенские — «Когда мы получим назад свою землю, что у нас отобрали?».
Кроме того, всё здесь находится в ужасном и запущенном состоянии. Все пытаются жить как можно беднее, чтобы не быть осуждённым или расстрелянным как собственник. Соответственно, дома и квартиры, по большей части, находятся за гранью описания. Крестьянин, что не присоединился к колхозу, а хочет работать сам по себе (это возможно, если обрабатывать очень маленький участок земли, т.е. такой, который будет кормить одну корову), вообще не получает соломы для своей крыши и древесины для починки своего дома и сарая, и вынужден платить большие проценты в виде разнообразных налогов, которые принуждают его внедриться в систему. Это приводит к горькой нищете. Однако куда хуже страх людей, боязнь партии и её представителей. Никто не осмеливается сделать что-то по собственной воле, а ждёт команды, чтобы не быть наказанным. Так вот — «по приказу» — у них начинался сенокос, независимо от погоды. Можно только гадать, какой урон такое количество бюрократии нанесло сельскому хозяйству.
Лишь одна вещь тут в России является высококачественной — школьные здания. Большие, светлые, просторные и чистые без исключений. Даже в самой маленькой деревушке школа хорошо оснащена материалами для преподавания физики. Мы квартируем только в школьных зданиях, потому что это самое лучшее размещение из возможных.
Недавно были в деревне под названием Седнев, что на реке Снов, где когда-то казачий гетман […] владел примерно 240,000 моргенов [150,000 акров] земли. Теперь замок совершенно пуст, разрушен и разорён. Родившийся на Украине приват-доцент из Кёнигсберга по фамилии Бейтельсбахер [подробнее о нём см. расследование Игоря Петрова], сейчас лейтенант из нашего разведотдела, в детстве посещал это место вместе с родителями и рассказал нам о богатстве замка, о чудесном парке (теперь непроходимая чаща), о библиотеке с ценнейшими рукописями и о здешней грандиозной жизни в старые времена. От этого ничего не осталось. Лишь стоит старая 400 лет липа, вся перекрученная, да рядом с ней бюст национального украинского поэта, что жил в поместье гетмана 250 лет назад. Наши солдаты обезглавили статую. Они подумали, что это Сталин!

Запись в дневнике (около Чернигова), 13 сентября 1941 года.

Вчера прошли через Чернигов, вероятно, наиболее страшно разрушенный город. Буквально всё лежит в руинах. Осталось лишь несколько церквей, но внутри всё полностью уничтожено. Разрушения городов в этой войне на Востоке можно сравнить, быть может, лишь с Тридцатилетней войной.
Генерал-полковник фон Шоберт наехал на мину и погиб. Манштейн его заменит. Шоберт не блистал, был очень амбициозен, пустоват, но и очень храбр.

Письмо жене (Хотиновка), 15 сентября 1941 года.

Осень готовит нам тяжёлые сражения, а решающей битвы всё нет. Определённо, русский ослаб. Но финальный удар, который, хочется надеяться, серьёзно его подкосит, ещё впереди. И всё же я не верю, что Россия сдастся до наступления этой зимы, даже если в решающей битве мы одержим победу. Страна так огромна, так много людей. Временно русские связывают свои надежды с помощью Америки и Англии. Обе страны сделают всё, что в их силах для поддержки этого союзника, который являет собой важнейший столп в их борьбе. Русский связал весь германский вермахт и нанёс ему существенный урон, в том числе лучшим. Ты бы видела, как устали и вымотались наши войска. Три месяца кошмарных боёв и маршей оставили на них свой след. Мы не можем надеяться на окончание этой кампании, и мы точно не получим отпуск осенью. Помни об этом. Бои в России будут продолжаться до тех пор, пока погода не положит им конец.

Отчёт семье (Хотиновка), 15 сентября 1941 года.

Мы почти окружили русских. Всем, кто попал в огромный мешок западнее Киева, придётся в это поверить. По какой-то причине, которую я не могу понять, русский так расставил свои войска на Украине, что просто приглашает нас пленить их всех. Петля окружения затягивается. В следующие 8 дней можно ждать специального сообщения, говорящего о ещё одной значительной победе. Помимо военного значения, это крайне важно с экономической точки зрения, поскольку обширные пространства Украины — наиболее плодородной части России — попадут в наши руки. Наш переводчик [Бейтельсбахер] настаивает, что Украина может кормить всю Европу. В России без Украины будет голод. Меня это устраивает. В целом, эти победы являются результатом наших сражений, начиная с 4 августа, когда мой корпус начал наступление южнее Бобруйска. Это были первые шаги, а теперь последуют завершающие. Мы уже закрепились глубоко в тылу самой южной русской армейской группировки. Мы уже сражаемся за дороги, которые будут наиболее важны для противника во время отступления. Пока я пишу эти строки, слышу в комнате непрерывный гул артиллерийских орудий. Враг упорно сопротивляется. Однако медленно, но верно его выдавливают, он оставляет одну позицию за другой, прежде чем ему приходит конец.
На финальную битву мы здесь не останемся. После того как начали окружение и наполовину завершили его, нас выведут и ещё где-нибудь применят. Нас это не радует. Как и все, мы бы скорее хотели закончить то, к чему готовились месяцами. Киевский котёл был бы кульминацией этих усилий. Помимо этого, мы бы скорее остались тут на юге, вместо того, чтобы перемещаться в холодные северные части страны […] И мы боимся, что там будет куда как неуютнее, чем здесь, поскольку для середины сентября тут стоит вполне хорошая погода. Ночи становятся холоднее, но днём может быть по-настоящему жарко. Территория вокруг значительно чище, дружелюбнее и лучше оснащена, чем неприветливая Белоруссия […] Церкви на Украине всё ещё увенчаны крестами; в некоторых отдалённых уголках даже внутреннее убранство сохранилось. В целом кажется, что большевизация страны не была настолько интенсивной и всеобъемлющей как в остальной России, и остался ещё маленький кусочек независимой жизни.

17 сентября командование корпуса вместе с Хейнрици вывели из-под Киева, где завершалось окружение. Генералу дали несколько дней отдыха в Чернигове, прежде чем 23 сентября направили в регион северо-западнее Брянска — начиналось наступление на Москву.

Отчёт семье (Чернигов), 19 сентября 1941 года.

Сейчас сидим в Чернигове, в русских казармах, с потолка которых по ночам словно «Штуки» нас атакуют клопы. После бесконечного стресса, начиная с 22 июня, для нас это просто отдых.
Чернигов, в котором раньше жили 150,000 человек, был городом, который стоило бы повидать. А теперь это буквально груда развалин. Разрушения в русских городах выходят за рамки всего, что до того можно было познать или увидеть. В Чернигове по воле случая уцелели лишь несколько отдельных зданий и некоторые убогие хаты на самом отшибе города. За исключением этого, город представляет собой дымящуюся груду руин, в центре которых возвышаются старые церкви, которым по много сотен лет, чьи двухметровые стены выдержали даже современные снаряды. Но они полностью выгорели. Даже если нет, то они настолько обветшали, опустошены и загажены за время большевизма, что с отвращением отводишь взгляд. А ведь кажется, что когда-то эти церкви были совершенно прекрасны. Среди них есть несколько таких, которые вызвали бы интерес и в Германии благодаря своему дикому барокко, своему размеру и своей странной красоте. Чернигов был местом паломничества, здесь хранилась особенно чудодейственная икона Богоматери. Из подвала почти полностью сгоревшего музея я смог спасти 25 картин…
Уровень разрушений в городах в этой стране благодаря большевизму и вдобавок благодаря войне с лихвой превосходит Тридцатилетнюю войну. В сельской местности, с другой стороны, влияние войны малозаметно уже по прошествии всего лишь пары дней. Неважно, насколько тяжело попало по деревням, сколько бедняцких крестьянских хат было снесено и сколько телят, кур и трихинеллёзных поросят было съедено — сельская местность несильно от этого меняется. Лишь учитывая детали и рассматривая отдельные судьбы можно осознать разрушительную силу войны. Наверное, об этом в будущем напишут книги.
Города почти совсем покинуты. В деревнях остались лишь женщины, дети и старики. Все остальные бродят по исполинским просторам России, оторванные от своего дома. Согласно нашим пленным, железнодорожные станции забиты толпами людей, и они молят солдат о куске хлеба. Я думаю, что количество смертей из-за болезней и перенапряжения среди этих оторванных от дома людей настолько же большое, как и потери на поле боя. Быть может, эта ситуация, наравне с военным поражением, однажды создаст оппозицию существующей в России системе управления. Однако, как я уже говорил раньше, пока что никаких признаков этого нет. Советов повсюду очень страшатся, их террор так беспощаден, что никто не осмеливается протестовать. Помимо этого, немалая часть молодёжи — убеждённые коммунисты, которые считают, что такие меры необходимы для управления таким примитивным народом как русские. Так что нам придётся оказывать на них долговременное и значительное давление, пока ситуация в России не станет настолько невыносимой, что она парализует любое сопротивление. Потеря Украины, угроза потери индустриальных территорий вокруг Харькова, разделка Петербурга — это шаги на этом пути…
Теперь, когда лето закончилось, больше нельзя поплавать и искупаться, и мы страдаем от нашествия вшей, которые допекали нас ещё во время Великой войны. И вновь самая завшивевшая — это пехота, хотя бойцы так вымотались, у них огромные нагрузки и не могут они многого сделать против вшей. Мы используем настоящее время отдыха для того, чтобы разобраться с проблемой настолько эффективно, насколько это возможно. Наша железная дорога, которая на удивление — без расписания, блокировочной системы и иногда со сменой поездов — доходит до места, где мы, даёт нам несколько дней на прожарку от вшей, пока войска переведены ещё куда-нибудь.
В настоящий момент отпускаем всех русских пленных из захваченных западных территорий, чтобы они могли вернуться в свои дома [приказом от 27 июля 1941 года, немцы Поволжья, прибалты, украинцы, позже ещё и белорусы из числа советских пленных освобождались; 13 ноября 1941 года приказ был отменён, всего освободили 318,770 человек]. Они там очень нужны, т.к. на селе не хватает рабочих рук. Это ещё и подготовка к созданию новых государств-сателлитов. Британцы как-то предположили, что мы создадим независимую Украину, так же, как и Белоруссию с Балтикой. Теперь у нас есть возможность осуществить это.

Запись в дневнике (около Кричева), 24 сентября 1941 года.

Решающая битва пока ещё не дана. Эти, что наверху, сильно ошиблись насчёт России. Мы можем надеяться лишь на то, что грядущие события подтолкнут общую ситуацию, так чтобы можно было сказать, что Россия действительно нейтрализована. Однако даже в этом случае нет причин загораться надеждам, что внутрироссийская ситуация изменится, что значило бы выход страны из войны. Британия точно восстановилась за это лето. Америке не терпится вступить в войну. Кульминация войны ещё впереди. Это значит, что всё затянется.

Письмо жене (около Кричева), 24 сентября 1941 года.

Мы передвинулись на 250 километров севернее, но всё ещё не достигли нашего нового участка. Нет больше ни полей с табаком, ни полей с подсолнухами, сплошная картошка. Говорят, что регион, куда мы стремимся, славится волчьими угодьями, самыми лучшими на европейской территории России. Это значит, что опять будут леса и болота, а значит, и все сопутствующие проблемы в плане ведения войны и продвижения!
Поскольку под Киевом южная армейская группировка русских была практически разбита — за это спасибо не [6-й армии] Райхенау, а нашей [2-й] армии и в особенности моему корпусу — грядущие операции будут иметь особое значение для дальнейшего развёртывания на Востоке. Чем успешнее они будут, тем лучше, поскольку в этом случае русский не сможет восстановиться до следующей весны. Никто из тех, кто узнал Россию, не хочет драться тут в следующем году так, как это было в нынешнем. Каждого немца, что столкнулся с большевизмом, тошнит от него.
Война всё так же катится. Если Америка вступит в войну — что, в общем-то, уже произошло — появится новый враг, способный поддержать Британию как минимум с помощью ВВС и флота.

Запись в дневнике (около Кричева), 25 сентября 1941 года.

Летал на «Шторхе» в Клинцы, в расположение армии, 50 минут, пролетал над бронепоездом, который был полностью разбит нашими люфтваффе. Клинцы — полностью сохранившийся город с населением в 40,000 человек, первый целый город, что мы видели, начиная от немецкой границы. Это что-то. Старая, украшенная живописными иконами, деревянная церковь, а перед ней торговые ряды. Население счастливо и благодарно за то, что они снова могут ходить в свою церковь. Помогая им приводить церкви в порядок, мы, увы, не знаем, как использовать это преимущество.

Отчёт семье (юго-восточнее Рославля), 29 сентября 1941 года.

Между тем, по ночам начались заморозки. Даже днём редко видишь больше +4 или +5 на термометре. Вечно серое небо висит над землёй, и холодный ветер задувает в полях. Знающие погоду утверждают, что так будет до конца октября, потом будут дожди до середины ноября, потом речки замёрзнут и растают в конце апреля. Хорошая перспектива!
Вы, дома, даже представить себе не можете, что такое жить на улице днём и ночью, как это делают пехотинцы. И они всё ещё носят летний комплект униформы вместо зимнего обмундирования. Возницы уже надели свои овчинные тулупы. Очень странный пошив: плотно облегающий на талии, а ниже идёт колоколообразная плиссированная нижняя часть с овечьей подбойкой. Всё носится наизнанку. Все женщины укрыли головы плотными платками. Они все выглядят так, будто у них зубы болят. На икры они наматывают фланельку или войлок, на ногах у них обувь из рогожи. Они немного похожи на эскимосов!
Вот это всё и называется Великороссией. Вот мы где. Перед нами стоят бесконечные леса. Говорят, там волки живут. Ходит слух, что одного уже укусила бешеная волчица. Такое тут вполне возможно, не только же быть вшам и клопам. Мы их даже уже не замечаем.
Мы не видели более убогих деревень, чем эти. Низкие и узкие, стоят они в низинах. Все домишки из толстого бруса, даже внутри. Чувствуешь себя охотником на Диком Западе. Печка и место для разогревания пищи — это одна и та же штука, с большим отверстием по центру, в котором горят дрова. Угля нет. Люди используют дерево в качестве топлива. Печка такая здоровая, что тянется вперёд. Поскольку стоит у продольной стены, то делит комнату на две маленьких каморки. Постелью служат деревянные нары. Другое место для сна находится наверху печки, на высоте примерно полутора метров. Похоже, это почётное место. Я так думаю, что когда ударит -30, и мы туда заберёмся.

Письмо жене (юго-восточнее Рославля), 29 сентября 1941 года.

Мы накануне решающего сражения в России. Можно быть уверенным, что нас вновь ждёт большой успех. Пока неточно, достигнет ли он тех масштабов, что были под Киевом. И всё же, дальнейшее развитие общей ситуации на Востоке зависит от наших ближайших достижений. Говорят, что в Киеве ситуация не очень благоприятная, поскольку русские перед отходом запрятали огромное количество мин и взрывчатки, многое взлетело на воздух. Такое ведение боевых действий, свидетелями которого мы являемся, не имеет ничего общего с порядочной войной.
Нажать на миниатюру для увеличения
Дневник и письма генерал-полковника Готхарда Хейнрици-aey1xe-jpg  
  Reply With Quote

Re: Дневник и письма генерал-полковника Готхарда Хейнрици
Old 03-03-2016, 08:55   #3
Member
 
HeSS is offline
Join Date: Feb 2016
Posts: 42
HeSS is on a distinguished road
Default Re: Дневник и письма генерал-полковника Готхарда Хейнрици

Запись в дневнике (юго-восточнее Рославля), 1 октября 1941 года.

В своём выдающемся обращении фюрер подчёркивает важность решающей битвы. Скоро узнаем, будет ли наш подход соответствовать этим ожиданиям. Мы полагаем, что он мелковат и не выльется в чаемое окружение масс противника. И всё же будет очень плохо, если много русских сможет улизнуть. Тогда у них будет всё же достаточно ресурсов, чтобы за зиму перестроить свою армию.

Атака группы армий «Центр» 2 октября 1941 года должна была обеспечить прорыв к Москве. «Операция Тайфун» поначалу привела к победам немцев в битве за Вязьму и Брянск. Во время этой операции XXXXIII армейский корпус пересёк реку Десна у Жуковки (северо-западнее Брянска) с 52-й и 131-й пехотными дивизиями, наступал на Жиздру и сформировал северный фланг брянского окружения.

Письмо семье (Бытошь), 8 октября 1941 года.

Вновь нахожусь в классе в школе, сижу и пишу на школьной скамье. Холодный осенний ветер обрывает листья с деревьев вокруг разрушенной церкви, что стоит напротив. Она окружена руинами разграбленного склепа того семейства, что раньше было благодетелем местной деревни. Склеп, наверное, был уничтожен 23 года назад во время революции. Никто так и не озаботился прибраться. Имение, что когда-то было собственностью богатой семьи стекольщиков-промышленников, было превращено в партсобрание [вероятно, речь идёт о семье Мельниковых, см. тут]. Теперь только дымоходы и остались. На другой стороне всё ещё дымятся руины фабрики, которую спалили партизаны при подходе немцев. В сарае, где хранятся дрова, лежат остатки порубленного иконостаса, бывшего гордостью местной церкви. Там же можно найти ошмётки роскошных церковных книг и Библий, обитых кожей и бархатом. Всё, что было прекрасного в этой безобразной стране — всё было полностью уничтожено большевизмом. Немногое оставшееся будет добито этой войной.

2 октября своей атакой вновь застали врага врасплох. Мы и подумать не могли, что такое может случиться, учитывая наши открытые манёвры. Русские не знали ни времени, ни направления атаки. В результате, после прорыва вражеских линий целый корпус смог, не вступая в контакт с противником, два дня шагать вперёд, включая мою собственную левофланговую дивизию. Тем не менее, до конца сражения ещё далеко. Теперь ждём, что окружённый противник с отчаянной смелостью попытается прорваться. Мы уже дважды видели, что это значит.
Но в общем и целом надо сказать, что противник уже повержен, и что теперь он потеряет оставшееся ядро своей армии, которой предполагалось защищать Москву. В конце месяца у него не будет ни его столицы, ни знаменитого заводского региона в Донецком бассейне, и останется он лишь с чудовищно ослабленной армией. Нелегко будет русскому восполнить эти потери. Но и мы не можем предполагать, что война с ним подошла к концу. Пока что каждый из военнопленных заявлял: да даже если вы отбросите нас к уральским горам, не будет мира между вами и нами. Большевик не может заключить мир с национал-социалистами. Соглашение между ними невозможно. Да, нас сильно потрепало, но мы не побеждены. Мы полагаемся на огромные пространства нашей страны и на наши гигантские человеческие ресурсы. И на помощь Англии и Америки.
Так что мы даже и не знаем, насколько далеко придётся пробивать себе путь в этой покинутой стране. Вновь вокруг лишь лес, болото и плохие дороги. Пока что, в первые дни наступления погода была милостива. Но если пойдёт влажность, то у нас будут большие проблемы с продвижением.

Запись в дневнике, 10 октября 1941 года.

Чистое вечернее небо, примерно -5. Опять сделал запрос относительно зимнего обмундирования. Наши солдаты всё ещё носят свою летнюю униформу. Но командование группы армий приняло «принципиальное» решение, что боеприпасы и питание важнее, чем одежда. Как по мне, «принципиальные» решения по большей части неверны. Всегда можно отправить несколько вагонов, которые принесут много пользы. В данной же ситуации ни один из нижестоящих чинов не посмеет нарушить «принципиальное» решение. Даже полевая почта больше не доставляется, хотя в некоторых составах идут пустые вагоны.

Ещё до окончания окружения под Вязьмой и Брянском (18 и 20 октября, в общем 663,000 пленных) корпус Хейнрици наступал на северо-восток к реке Оке, проходя через Сухиничи и Козельск, и занял долину реки между Калугой, Лихвином и Белёвым. Распутица, начавшаяся 16 октября, препятствовала продвижению и наконец остановила его. С 19 октября XXXXIII корпус подчинялся 2-й танковой армии (Гудериан).

Письмо жене (Сухиничи), 16 октября 1941 года.

Сегодня наша 21-я годовщина. Я в Сухиничах, жалком торговом городке северо-западнее Калуги. Весь день подряд шёл снег, из-за чего дороги превратились в чёрное бездонное болото. Сегодня ехал по дороге на Козельск и видел длинную вереницу утонувших, застопорившихся и сломавшихся грузовиков, безнадёжно застрявших. Примерно столько же дохлых лошадей валяются в грязи рядом с машинами. Мы тоже сегодня застряли из-за бездорожья.
Мы — т.е. мой корпус — начали новое окружение. В четвёртый раз за время этой кампании мы загнали отступающего русского и отрезали ему пути к отступлению. Вражеская армия под Брянском попыталась прорваться, тут мы и столкнулись. Четыре утомительных дня кровопролитных битв мы оттесняли их шаг за шагом, пока не смогли полностью их окружить. 15,000 пленных и 102 орудия стали добычей корпуса в эти первые дни. Мы дали другому корпусу полностью закрыть окружение, что трудности не составляло, а сами пошли на северо-запад. Русская армия рушится. Тут и там видны ясные признаки распада. Сегодня читал, что Лондон боится сепаратного мира между Россией и нами. Я и представить не могу, чтобы Гитлер согласился заключить мир с большевиками, — нет, только с системой, дружественной национал-социализму.
Только что услышал сообщение, что пала Одесса. Наша передовая дивизия стоит всего лишь в 73 километрах от Москвы! Думаю, что нет ни одного среди нас, кто бы не желал конца этой войне и нашему пребыванию в России. Но никто и не верит, что так произойдёт. Все бы уехали отсюда с большой радостью, поскольку тут одни лишения, уродства и неслыханные трудности. Никто не представляет, через что тут проходит отдельный человек, со всей этой погодой, этой территорией, состоянием этой страны и испытаниями, что возлагает на него война. Лишь тот, кто сам подобное испытал, может понять, что же это такое, когда часами стоишь в карауле без тёплой одежды (например, без перчаток), с мокрыми ногами, в лесу, где негде укрыться, в мороз, когда нет ничего горячего, чтобы выпить, или, может, с пустым желудком…
На сегодня прощай. Надеюсь, следующую годовщину отпразднуем дома и в мире.

Запись в дневнике (Козельск), 18 октября 1941 года.

Особую трудность для нас представляет отсутствие пригодных карт. Так называемые старые русские карты настолько устарели, что почти всё в них неправильно. Там, где якобы лес — там поля, дороги всегда указаны неверно, и половина деревень отсутствует. Иногда удаётся захватить трофейные карты, и вот эти куда, куда лучше, чем наши немецкие масштаба 1:100,000 — они чёткие, понятные, свежие. Но на сегодня у нас их нет, поэтому мы полуслепые.
Ландшафт сильно изменился. После низин пошли холмы, и очень бодрые. Теперь ещё труднее заезжать и съезжать по ним и по этой глине вокруг.

Запись в дневнике (Козельск), 19 октября 1941 года.

Весь день лил дождь. Снабжение больше не доходит, потому что каждый автомобиль застревает. Даже командованию корпуса урезали хлебный паёк. Мы нашли в городе муку и начали выпекать собственный хлеб на колхозной пекарне.
Теперь мы приписаны к танковой группе Гудериана. Она стоит в Орле. Мы не очень рады своему уходу из 2-й армии, поскольку танкистам мы как пятое колесо. Учитывая сегодняшние условия и принимая во внимание расстояния, мы их просто не догоним. 2-й армии тоже жаль с нами расставаться. Когда я сообщил о своём уходе по телефону, генерал-полковник [фон Вейхс] сердечно поблагодарил и отметил «великие свершения», которых достиг корпус. Ещё мы не хотим уходить из 2-й армии потому что они всегда нас поддерживали наилучшим образом.

Отчёт семье (Козельск), 23 октября 1941 года.

Пишу из козельских казарм. Сообщить это я вам могу потому что, учитывая сегодняшние сроки доставки почты, пройдут недели, прежде чем письмо до вас дойдёт. После того как сопротивление красных войск западнее и южнее Москвы было сломлено, на защиту России встала природа. Температура от -3 до -8 и лёгкий снегопад, который начался в конце сентября, превратились в дождь несколько дней назад. Так что наши возможные манёвры сильно ограниченны, как это покажет пример: грузовик 36 часов пробирался по дистанции в 35 километров. Все были восхищены, что он вообще доехал. Большая часть колонн увязла в бездонной грязи, в болоте, в дорожных колеях на дороге, рытвины в которой достигают полуметра, что заполнены водой. Грузовики, которые и без того были полусломанные, теперь сломались полностью (запчасти достать невозможно). Бензин, хлеб, овёс — ничто не доезжает. Конная тяга тоже застряла, орудия невозможно доставить, весь личный состав, пехота или кто угодно, больше продираются сквозь грязь, чем сражаются. Дороги усеяны трупами лошадей и сломанными грузовиками. Опять слышны причитания: так не может продолжаться! И всё же, придётся продолжать, мы должны идти вперёд, пусть даже медленно.
Повозки с лошадьми, эти спасатели Великой войны, вновь являются тем средством передвижения, на котором всё держится. Но почти невозможно покрыть 100 или 120 километров к станции снабжения и назад на этих лошадях, что означает то, что мы стоим перед лицом практически неразрешимых проблем. Так что мы вполне рады, что со вчерашнего дня похолодало и стало ветренее. Надеемся, что хотя бы дороги подсушит. Из-за Черчилля мы потеряли 4 недели, ввязавшись в сербскую кампанию этой весной. Теперь нам не хватает этого месяца, за который мы бы уже в Москве были.
По контрасту с ландшафтом, который мы до сих пор наблюдали, калужский регион, куда мы только что прибыли, очень холмист, высоты доходят до 60 метров. Водоток неподвижный, залегает глубоко в земле и является причиной крутых склонов. Тяжёлый глинозём, частично чёрный, в случае осадков превращается в мыло. Население выглядит как эскимосы. Они носят обувь из рогожи, куски войлока обматывают вокруг икр или носят валенки; они укрывают тело старомодными плотными коричневыми овчинными тулупами (защита от осколков), голову кутают в плотные шали, так что видно только глаза и нос. Свиньи и куры делят с ними их жалкое жилище. Спят они на печке. Кругом клопы и вши. «До чего унылый пейзаж», — сказал капитан Г. из Вюртемберга, то же могу сказать и я!
Этот народ нельзя мерять нашей меркой. Думаю, лучше и правильнее воспринять эту страну можно лишь приплыв сюда на корабле, оставив родные берега, в отрыве от всего, что нам знакомо и исследовать её как чужой незнакомый континент, а не продираясь по ней пешком как мы. Вновь и вновь я задаю вопрос нашему новому переводчику [Бейтельсбахеру], сыну одесского фабриканта, что трудится как приват-доцент в Кёнигсберге: не было ли в этой стране хоть кого-то, кто боролся бы с этой волокитой, с этим равнодушием, и почему так вышло? И каждый раз слышу ответ: русский абсолютно пассивен, делает то, что ему прикажут, и под руководством он работает прекрасно и в охотку. Но по собственному почину он не предпринимает ничего, смиряется с самыми убогими условиями жизни, и у него отсутствует желание их улучшить. Вместо того чтобы взять ситуацию в свои руки и работать самому, возможно, рискуя, он лучше будет голодать и бедствовать. Он довольствуется одной парой обуви для всей семьи — которая, если надо, переходит от одного члена семьи к другому — лишь бы не работать. Зимой он слезает с печки только затем, чтобы почистить дорожку, ведущую от дома к колодцу, от полутораметровых сугробов. На этом его запал к свершениям иссякает.
А ведь из этой земли можно добыть бесконечное количество ресурсов. Столько неиспользованной земли стоит без дела. Как малонаселены эти бесконечные просторы. Сколь неухожены и бесхозны леса. Лесонасаждением тут вообще никто не занимается. Если надо на растопку, то рубят дерево, а вырастет ли на это месте новое, так это дело природы. Тогда, сознавая сущность русского, вновь вопрос: что будет со страной в будущем? Верите ли в то, что вследствие поражений русские снесут существующую систему? И ответ: по своей воле они на это неспособны. Нет никого, кто бы их на это сподвиг. Нам ничего не остаётся кроме как создать правительство на оккупированных территориях.
Они не любят большевизм как таковой. Из-за существующей системы слишком многие потеряли своих родных. Все живут в постоянном страхе и под гнётом слежки. Крестьяне хотят получить обратно свою землю. Старики тоскуют по своей церкви (в Чернигове я сам видел старушку, что встала перед нами на колени и благодарила нас, что может снова посещать церковную службу). Все остальные думают, что их экономическое положение слишком плохое. У большевизма тут друзей нет. Но и уничтожить его своими силами Россия уже не может. — А даже если мы создадим правительство на оккупированных территориях, что будет на тех, что не заняты? Никто не может ответить. В качестве ответа просто известно пожимают плечами и произносят: Nitschewo. Никто не знает, как всё будет. В ставке фюрера, наверное, есть свои планы в этом смысле. Я и сам не знаю, что будет.
За время боёв русский продемонстрировал совершенно непредсказуемое поведение. Только что он как никогда отважно сражался, и вдруг разбегается по лесам и позволяет себя пленить. Я наталкивался на невооружённые русские отряды в 10–20 человек, которые хотели узнать только то, куда же идти, чтобы сдаться в плен, и которые радостно благодарили, когда им указывали на ближайший город — Жиздру. Другие выходили из леса с поднятыми руками, завидев немца, которому они и сдавались. Был случай, что они открыли огонь по своим товарищам из батареи, которую мы захватили и развернули. Сотни из них служат в качестве возниц или шофёров в наших дивизиях. Почти во всех подразделениях есть русские солдаты, которые немного знают по-немецки и используются как переводчики.
Недавно два лейтенанта-кавалериста во главе своего взвода в идеальном порядке перешли к нам, с ними две машины, все вооружённые. Они сказали, что на русской стороне полная каша, что вся цепь командования и система снабжения дефективные (они ничего не ели 4 дня), что за приказом следует отменяющий его приказ, так что они больше не видели смысла сражаться. Сегодня к нам перешёл капитан верхом на лошади и сказал, что недисциплинированность и хаос достигли такого масштаба, что он решил покинуть этот дурдом. Это значит, что они действительно движутся к кризису, большие потери в живой силе и снаряжении начинают давать о себе знать, что заставляет русских посылать на фронт необученных призывников, у которых нет ни солдатской воли, ни воспитания.
Наши самолёты сбрасывают пропагандистские листовки с так называемыми «пропусками» [в плен], которые у русских солдат очень ценятся, они их ищут и сохраняют. Они бьют друг друга, чтобы завладеть одним из «пропусков», поскольку каждый из них надеется с его помощью добраться до нас, где их не будут пытать, как их в этом убеждали комиссары. Когда их берут в плен, они машут листовками или моментально достают их из своих карманов, как доказательство того, что они всего лишь подневольные солдаты, и что они не хотят сражаться против Германии.
Но стоит отметить, что так не везде. На десятки тысяч плохих есть тысячи хороших красноармейцев, и они даже сейчас оказывают упорное сопротивление и, как с этим вчера столкнулась одна из наших дивизий, идут в контратаку; исход боя был для нас неудачен, и мы понесли тяжёлые потери. По возможности, первейшим делом является уничтожение остатков их войск, что до сих пор сопротивляются, и сделать это надо до наступления зимы, дабы предотвратить реорганизацию русской армии в зимние месяцы. Пока что выполнению этой задачи мешают всё ещё сильные и невыбитые соединения в северном секторе русского фронта, и, наконец, сильная и хорошо обмундированная Дальневосточная армия под Владивостоком. Сколько там уже заняли японцы и как далеко пойдут, я не знаю. Таким образом, мы всё больше фокусируем своё внимание на ближайших зимних месяцах, которых мы ждём с неприятным чувством. Повезло тем соединениям, которых отведут и применят где-нибудь ещё. Это точно не про нас!

Письмо жене (Козельск), 24 октября 1941 года.

Не волнуйся насчёт рождественских подарков из Москвы. Пока что русский защищается с огромным озлоблением. Много крови прольётся до той поры, но мы точно там будем. Поглядим, может, пойдём прямиком в это гнездо коммунистов или позволим им вымереть от голода и холода, вместо того, чтобы вести утомительные уличные бои.

Запись в дневнике (Козельск), 25 октября 1941 года.

Всё встало из-за осадков и дорог. Мы уже почти достигли своей цели, Москвы, как застряли. Наконец-то достигли соотношения 4 немецких против 1 русской дивизии. И не можем это использовать. Шоссе на Москву безнадёжно забито: его предоставили 9-й и 4-й армиям. Теперь двум тыловым пехотным дивизиям поручено регулировать движение. Вместе с тем, русский защищает только дороги. Между ними не так уж много [есть что защищать?]. Но мы тоже можем использовать только дороги для наступления. Ситуация крайне неудовлетворительна. Я сказал начальнику [штаба 4-й армии], полковнику Блюментритту: нам не хватает 4 недель сербской кампании. Да, ответил он, а к ним ещё 3 недели, две июльские и одна августовская, которые мы потеряли, пока наши начальники выясняли, должна ли нашей следующей целью стать Москва или промышленная территория Донецка. Мы тогда упустили недели наилучшей погоды. Тогда было приказано взять оперативную паузу. Это правда, что в те невесёлые дни в Бобруйске ходили разговоры насчёт того, что верховное командование нерешительно, не знает, что предпринять. Фюрер хотел промышленность, [главнокомандующий сухопутными силами генерал-фельдмаршал] Браухич хотел Москву. Наша битва за Гомель проложила неотвратимый путь на юг, и мы не смогли избежать поворота туда. Но даже и тогда у нас было ощущение, что верховное командование всё ещё колебалось и развивало наступление в этом направлении лишь вполсилы и с недостаточными средствами. Теперь мы должны пожинать плоды. Поскольку основной целью армейской группировки Бока была Москва, то теперь они должны расплачиваться за свои ошибки. Погода препятствует лёгкой победе.

Письмо жене (Лихвин), 27 октября 1941 года.

Мы потеряли всякую надежду. Весь наш подвоз застрял в грязи и бездорожье, в грузовиках нет бензина, у солдат нет хлеба, у лошадей нет овса. Зачастую солдаты даже не знают, где же застряли их грузовики. Хорошей погоды ждать не приходится, так что наше наступление будет очень медленным. У других частей с дорогами получше, и они лишь в 60 километрах от Москвы, скоро подойдут к воротам города. Во всяком случае, погода неожиданно вставила нам палку в колёса, что может ничем хорошим для нас не обернуться. Никто не рискнёт и даже не сможет представить себе состояние здешних дорог. Жирная грязевая каша, сантиметров в 30–40, плывёт по дороге, и когда едет машина или грузовик, то перед ними идёт волна грязи, до тех пор, пока транспорт не увязнет. Лишь часть грузов находится в нашем распоряжении. Из-за таких условий ломаются и другие грузовики. Наши хорошие пассажирские автомобили пришлось оставить, когда вчера меняли позицию и передвинулись на 60 километров. Всё надеемся на хорошую погоду. Но чаще после двух дней измороси на третий день льёт как из ведра.

Запись в дневнике (Лихвин), 29 октября 1941 года.

В танковой армии дела немногим лучше, чем у нас. У них тоже большие проблемы со снабжением. В зависимости от ширины дороги, «армия» сражается остриём в 6 танков и 1 роту. Всё прочее стоит за ними на дороге на Тулу, частично уничтоженное и потонувшее в грязи.
Гудериан надеется, что мы ему откроем Тулу, повернув на Восток. Но мы с трудом можем двигаться. Моя главная просьба — дайте топлива. Но танковая армия тоже может только «надеяться», а не «обещать» что-то. Так что визит был не совсем удачным.
Перспективы в отношении войны в России? Как и я, Гудериан боится зимовки, которой русские будут активно мешать, а на следующий год войны вроде той, что Япония ведёт против Китая.

Отчёт семье (Лихвин), 30 октября 1941 года.

Наш главный противник — погода. Несмотря на несколько погожих деньков, дороги так и не высохли. Поскольку грузовики проехать не могут, то у нас ни топлива, ни бензина, ни хлеба, ни кофе и т.д., и боеприпасы заканчиваются. У нас хватает мяса, капусты, даже картошки (хотя и не очень много). Ещё есть кукуруза, но вот овёс заканчивается. В общем и целом, застряли мы со своим транспортом, дороги непроходимые, а это препятствие для нашего наступления. Природа победила технику. Нам очень повезло, что этого не произошло ещё в конце сентября, когда мы собирались уничтожать центральную группировку русских, однако какая ирония судьбы, что мы застряли прямо у ворот Москвы. Дивизии всего в 60 километрах от столицы, это три дня небольших переходов. Длань простёрта над цитаделью коммунизма, так сказать. Наши силы превосходящи! И 10 дней назад бегун, что почти победил, застрял в грязи!
К нашему удивлению, рядом с Лихвином обнаружили ферму по выращиванию серебряных лисиц. Наши солдаты уже пристрелили десяток этих ценных животных без всякой на то причины и смысла, т.к. от меха сейчас никакого проку. И опять слышали, что в исполинских лесах, которые мы проходим со 2 октября, всё ещё обитают медведь, волк и лось. Увы, ни одного из них не видели. Говорят, зимой волк и лось покидают леса и уходят в долину реки Оки. К тому времени мы уже будем не здесь, а в Москве.
Недавно беседовал с начальником армии насчёт того, что ждёт нас впереди. Ну, сказал он, наверное, на зимовку останемся здесь, достаточно часто нас будут тревожить русские. Хорошо, ответил я, а весной начнётся война как в Китае. Там и сям будут появляться новые армии, которые придётся поражать в рамках отдельной кампании. Так и будет, ответил он.
  Reply With Quote

Re: Дневник и письма генерал-полковника Готхарда Хейнрици
Old 03-03-2016, 08:56   #4
Member
 
HeSS is offline
Join Date: Feb 2016
Posts: 42
HeSS is on a distinguished road
Default Re: Дневник и письма генерал-полковника Готхарда Хейнрици

Запись в дневнике (Лихвин), 1 ноября 1941 года.

Второй раз наши самолёты сбросили хлеб. Но толку-то от этой помощи. Капля в море. Что нам нужно, так это: (1) снабжение по железной дороге с заездом в Козельск, (2) нагнать моторизированные части, (3) бензин.
Мы ничего из этого не получим. Тут даже «Шторх» недоступен. У нас никакой связи с дивизиями. Мы беспомощные. В такой плохой ситуации мы ещё не были. Погода вообще не меняется. Тепло и осадки. Ждём мороза, а всё время идёт дождь. Так что дороги моментально становятся непролазными. 8 дней уже сидим в этой чёртовой запруде. Клопы и мыши — наши соседи. Никакой надежды на улучшение снабжения. Снабжаем себя сами. Печём свой хлеб. Войска больше всего тоскуют по питьевому рациону, который у них закончился, вроде чая или кофе, и они вынуждены жить на супах. В остальном живут неплохо. Съедают всё, что находят вокруг. Но даже этого не хватает. Некоторые припасы совсем кончаются, овёс, например.

Запись в дневнике (Лихвин), 2 ноября 1941 года.

Опять отменили «Шторх». Я должен был ехать за 120 километров в 31-ю дивизию. Мне нездоровилось. Так что в этот раз можно было послать кого-нибудь помоложе. Я отправил майора Кнюппеля. У него поездка заняла 11 часов. Не понимаю, почему молодые должны всё время сидеть дома, а генералам надо кататься по 12 часов. Вместо этого вечером посетил госпиталь 131-й дивизии — сплошное мучение. Гнилой воздух, тяжело раненные солдаты лежат на соломе, один с пневмонией, которому пришлось ампутировать ногу, у многих газовая флегмона. Слава Богу, сегодня у нас есть сыворотка, о которой в годы Великой войны не слышали. Тогда всем им приходилось умирать. Я подбодрил ребят и поблагодарил их. Все они ждут возврата на Родину.
Лейтенант Бейтельсбахер прикончил в целом 12 партизан, некоторых вчера в Лихвине, некоторых сегодня тут неподалёку. И подумать нельзя было, что этот маленький, незаметный человек обладает таким количеством энергии. Он мстит коммунизму за своего отца, за свою мать, за своих братьев и сестёр, что все погибли или были сосланы этим режимом. Он — безжалостный мститель. Тем не менее, два бродивших под Лихвином красноармейца убили одного из наших солдат. Куча такой публики ещё шляется по лесам, вперемешку с партизанами.

С 3 ноября осадки сменились кратковременным похолоданием, что позволило немцам вновь наступать. Во второй половине месяца активность увеличилась, но пришлось столкнуться с сопротивлением частей РККА. XXXXIII армейский корпус (теперь с 31-й и 131-й пехотными дивизиями) был подчинён 2-й танковой армии (Гудериан), чтобы поддержать наступление танковых частей (XXIV танковый корпус) на Тулу с северо-запада и далее двигаться от реки Оки рядом с Калугой и Лихвином в направлении на Алексин и далее. Целью являлось соединиться с танками севернее Тулы, завершая окружение этой важной территории, которая столь важна для обороны Москвы. Плохая погода и слабое снабжение, так же, как и неудовлетворительное состояние войск, в дополнение к ожесточённым и контратакующим противникам, затруднили и замедлили немецкое наступление.

Отчёт семье (Лихвин), 5 ноября 1941 года.

Два дня назад погода поменялась. Ежедневно холодает. Сегодня -5. Болотистые дороги замерзают и превращаются в череду ухабов, что не очень здорово для наших машин. Но в общем и целом мобильность повысилась. Особым случаем было вчерашнее прибытие первого поезда со снабжением.
По такой погоде город Лихвин предстаёт в куда более радужном свете, чем до того. Вовсе не уродливый, стоит он на крутом западном берегу реки Оки, возвышаясь где-то на 30–40 метров над рекой. Глубокие залежи глины отделяют город со всех сторон, как если бы это был замок. С торговой площади открывается вид на долину Оки, километра 4 в ширину. Воздух кристально чистый. Всё вокруг окрашено в коричневый. Коричневый — главный здешний цвет, включая и русскую униформу. Территория вокруг Лихвина очень плодородна, т.к. в земле много глины. Но поскольку крестьянам приходилось всё отдавать, то они всё равно нищие. Неподалёку от города находятся угольные копи, которые, похоже, только недавно были обнаружены. Ещё здесь построили завод по производству гранат. Мы там захватили кучи заготовок и 15,000 литров бензина и топлива. Жаль, что русский бензин бесполезен для наших автомашин.
Здесь полно партизан. Большевистское правительство приказало всем членам партии остаться в нашем тылу и вести партизанскую войну. Они уничтожают все склады — в Лихвине они спалили запас кожи стоимостью 8 миллионов марок — и совершают налёты, увы, каждый раз небезуспешные. По большей части, они атакуют маленькие реквизиционные команды, которые рассылаются войсками по округе в поисках пропитания. Днём они скрываются в норах и ущельях в лесу, а по ночам добывают себе продовольствие в деревнях. Наш русский переводчик [Бейтельсбахер] с огромным рвением ведёт с ними борьбу. Люди тут часто сдают партизан, т.к. боятся притеснений с их стороны. Только с помощью крестьян и можно схватить партизан. За прошедшие 3 дня переводчик поймал 15 и разделался с ними, среди них было несколько женщин. Эти партизаны клятвенно верны друг другу. Они позволяют себя расстрелять, но не предают товарищей. Они знают, что их убьют без задней мысли. И всё же они молчат до конца и заявляют, что ничего не знают. У них по-настоящему хомячьи запасы. Три дня назад в одном из тайников мы нашли 3 центнера (!) мёда, не говоря уже об одежде, мясе и запасе муки. Помимо партизан, тут слоняется немало красноармейцев, оставшихся после сражений, часть из них вооружена, часть безоружна, многие из них помогают партизанам.
После улучшений в плане погоды и продвижения, надеемся вновь продолжить наступление на Москву. Период осадков дал русским 14 дней для подтягивания войск и исправления ситуации. Так что можем ожидать значительных битв.

Письмо жене (Лихвин), 6 ноября 1941 года.

Вчера ездил на лисиную ферму. Опять солдаты украли 6 самых больших лис. Помимо этого, говорят, что Герман Геринг конфисковал все драгоценные меха с животных ферм. Это значит, что с голубой лисицей для тебя можно попрощаться.
Рождество — отпуск — это всё ещё большой вопрос!? Не похоже на то в данный момент. Транспортное сообщение с Германией слабое, а, во-вторых, никто не знает, как будут развиваться военные дела. Что до нас, то конца-края боям не видать. А ведь мы стоим точно там, где будем незаменимы в будущем, поскольку наступаем на Москву с юго-востока. Наверняка впереди нас ждут самые неприятные задачи.

Запись в дневнике (Лихвин), 6 ноября 1941 года.

На глазах растёт активность партизан под Лихвином. 6 числа Бейтельсбахер поймал 60 человек, из них 40 красноармейцев, 20 он сумел осудить и прикончить. Одного молодого парня они повесили в городе [речь идёт о 16-летнем партизанском разведчике Александре Чекалине, который вместе со своим отцом активно воевал в отряде «Передовой» и был выдан местным жителем; по воспоминаниям очевидцев, перед смертью молча плакал, см. подробнее тут, возможную другую версию см. в записи от 19 ноября; в феврале 1942 года посмертно присвоено звание Героя Советского Союза], т.е. он освобождает полевых жандармов от этой безрадостной работы, и сам её выполняет. [Мой адъютант] Бальцен с интересом наблюдал за зрелищем. Эта война приобретает всё более отвратительные формы. Все впечатлены партизанской силой духа. Ни один ничего не выдаёт, все молчат и идут на смерть.

Запись в дневнике (Грязново), 7 ноября 1941 года.

Я сказал Бейтельсбахеру не вешать партизан ближе, чем в 100 метрах от моего окна. Неприятный вид с утра. [Йоханнес Граф фон] Мой [владелец водного замка Аниф, историк искусств, в 1941–1942 гг. служил переводчиком в ранге зондерфюрера в XXXXIII корпусе, биографию см. тут] заметил, что в Йене Гёте прожил 3 недели с видом на виселицы.

Письмо жене (Грязново), 8 ноября 1941 года.

Последние 14 дней были относительно спокойными, и вновь перед нами новые боевые задачи. Погода всё так же плохая, около 0; ночью идёт снег и подмораживает, днём стоит туман и идёт дождь. Дороги либо настолько скользкие, что транспорт крутится как волчок, либо они превращаются в глубокое болото. Сейчас стоим в убогой деревеньке, наше жилище — кошмарный клоповник. Наши солдаты всё спрашивают: когда же это всё кончится? Я могу только пожать плечами и сказать: я не знаю. Другие спрашивают, когда же будет следующий отпуск, но в ответ можно только улыбнуться.
Многие простудились из-за мерзкой погоды, и среди солдат из-за вшивых условий всё больше распространяется чесотка. Неделями невозможно было помыться. Одежда и обувь в войсках затёрты до дыр и почти разваливаются. Русские одеты лучше нас. Но главное то, что они всё равно проиграют в войне.

Письмо жене (Грязново), 15 ноября 1941 года.

Было несколько тяжёлых дней, всё ещё пока не закончилось. Наша новая армия под руководством Гудериана заставила нас — несмотря на наши возражения — участвовать в операции, которая поначалу развивалась довольно неплохо, но в итоге заглохла из-за недостатка в силах и отсутствия поддержки от наших соседних соединений — именно так, как мы и предвидели — и вылилась в неудачу, стоив нам тяжёлых потерь. За 4 дня потеряли 1,000 человек, 790 убиты или ранены, 180 с обморожениями. У нас тут несколько дней было -20, ледяные ветра, что кололи как иголки. Теперь «потеплело», всего -8–10 градусов, но всегда ветрено. Сражаться в таких условиях, часами лежать на земле под огнём неприятеля, без возможности окопаться — это почти за пределом человеческих возможностей. Но у нас здесь вот так.
Мои меховые вещи всё ещё не прибыли. Мне сказали, что они застряли на дороге перед Калугой. Могу только надеяться, что они прибудут в обозримом будущем. Пока что ношу шерстяные вещи вместе с кальсонами.

Отчёт семье (Грязново), 19 ноября 1941 года.

-10, -15, -19. Это температура, в которой нам приходится работать и сражаться, начиная с 8 ноября. Столбик ходит между двумя цифрами. Изменения в температуре слабо заметны, но что заметно, так это ветер. Иногда полностью безветренно, иногда задувает ледяной северный или северо-восточный ветер, и тогда невозможно находиться снаружи. Колет как иголками и продувает через ток [Kopfschützer или «труба»] и перчатки. И именно в этих условиях, в -20 и при таком ветре, наши парни часами в течение 2 долгих дней лежали на совершенно промёрзшей земле, под миномётным и пулемётным обстрелом противника, выделяясь на белом покрывале снега, прямо как те куропатки во Франции в прошлом году. Только у половины из них были токи и перчатки, и все они носят лишь наши германские шинели и старые тонкие брюки. Против них стоял русский в ватной униформе, в куртках и штанах, что выглядят как стёганое одеяло, с круглыми тёплыми меховыми шапками с ушами. Это просто неслыханные боевые условия. И ещё вдобавок, начиная с первых чисел месяца, были трудности со снабжением, плоды чего мы пожинаем только теперь. По 8–10 дней у нас не было ни чая, ни кофе, ни сигарет с сигарами, не говоря уже об алкоголе, зачастую не было и хлеба. Боеприпасы заканчивались, так что иногда нам нечем было стрелять. Это почти чудо, что у нас лишь 180 обмороженных, которых пришлось доставить в госпиталь.
Русский с умом потратил то время, что мы вынуждены были простаивать или могли двигаться лишь со скоростью улитки. Какие войска он смог набрать, те он и расставил вокруг Москвы. Если в конце октября перед нами почти не было противника — а если он и появлялся, то отступал — то 10 ноября мы столкнулись с ещё не укреплённой, но занятой позицией. Против нашего совета и нашей воли, нам было приказано наступать на врага, хотя ни слева, ни справа у нас не было соседей, а те, что были вне этих промежутков, не были готовы поддерживать нас. Поскольку идти в атаку через заснеженную территорию крайне трудно и связано с высокими потерями, мы ворвались на позиции ночью. Русский сидел в деревнях, холмы он оставил из-за сильного мороза. Так мы продолжили наносить удар, иногда не встречая никакого сопротивления, покрыли примерно 15 километров за один заход.
Однако в деревнях враг оборонялся на удивление энергично. Были очень тяжёлые рукопашные. В некоторых местах всё было кончено только после полудня. Как только мы прорвались в центре, перед нами противника больше уже не было, и так мы могли бы наступать далее без единого выстрела. Но русский атаковал нас с флангов. И поскольку прикрыть нас никто не мог, вообще никто к нашей операции не присоединился, то мы не смогли развить свои успехи. После 5 дней тяжёлых усилий, мы смогли отбить контратаку на нашей широкой и похожей на плацдарм позиции. Мы захватили 2,000 пленных, орудия, 6 танков и кучи другого снаряжения. Но достигнутый нами большой успех в смысле оперативного эффекта был напрасным. Сами потеряли 800 человек. Учитывая сегодняшний штат, вряд ли мы можем себе позволить такие потери.

На нашем направлении русский обороняет жизненно важный участок вокруг Москвы, повсюду там и сям идут контратаки сильных частей и танков. С другой стороны, мы прорвались в нескольких местах. Один из них [прорывов], к счастью, угрожает водоснабжению Москвы. И всё же в целом пока что мы ещё слишком далеко от города, чтобы можно было рассчитывать на скорое его падение. Наступление на город будет стоить тяжёлых битв, поскольку противник постоянно пополняет свои силы. Сейчас уже прибыли первые дивизии из русской Дальневосточной армии. Не знаю, предполагают ли русские, что японцы в итоге не ввяжутся в войну, или они заменили эти соединения свежими за несколько последних месяцев. Времени у них было достаточно. Сейчас мы можем надеяться только на то, что не наметёт много снега. Если это произойдёт, наши трудности невероятно увеличатся, особенно для наших хвалёных моторизованных частей. У них те же проблемы в плане снабжения и мобильности. Только пехота и лошадиные повозки способны тут передвигаться.
Мы стоим в маленькой деревушке, домики скромные и перенаселённые, рядом — полностью разрушенная церковь, внутри которой валяется промёрзшая дохлая лошадь. Поля кишат разожравшимися серыми мышами, снующими от норки к норке. Зачастую наблюдаем стальное небо и холодное солнце, нередко видим прекрасную изморозь. Странные, насыщенные цветом закаты нередко услаждают наш взор. Но самое прекрасное — это звёздное небо над нами, предстающее во всей своей немыслимой и чистой красоте. Звёзды мерцают и мигают словно бриллианты на чёрном вельвете. Здешний климат, с сухим морозом, сам по себе полезен для здоровья, если тепло укутаться. По сравнению с Германией, здешний ноябрь можно хорошо разрекламировать: ноябрь в Москве — это великолепное солнце, снег, тихий холод. Отличное место для катания на коньках и санках, условия для лыжников в процессе улучшения. Без удобств, зато низкие цены. Сауна в каждой деревне! Клопы, вши, мыши и крысы — в каждом без исключения доме! Имеющие группу крови 0 особенно придутся по вкусу клопам!
Недалеко от нас — большие лесные массивы. Непрерывный поток красноармейцев, оставшихся в тылу в результате битвы под Вязьмой и Брянском и желающих вернуться к своим на фронт, течёт сквозь леса по направлению к Туле. Малыми группами по 3–5 человек идут они вдоль железнодорожных путей, избегая главных дорог. Когда мы на них натыкаемся, они чаще уклоняются от боя и защищаются только в крайнем случае. Командир дивизии со своими 400 бойцами, господин Александров, прошёл так мимо нашего штаба на расстоянии всего лишь 2 километров, но никто из нас об этом в то время не знал [из объяснительной записки командира 166-й стрелковой дивизии генерал-майора Михаила Яковлевича Додонова, 15 ноября 1941 года: «Шел со мною 517 сп, остатки 423 сп. Матчасть орудий приказал взорвать, нечем было везти, горючего не было, лошади ранены. Вышел из окружения 15.11.41 г. на фронте 49 А в районе Серпухова. Выведено людей вместе с группой Александрова: красноармейцев 400, начсостава — 117, всего 517 человек в полном вооружении. Все переданы штабу 49 А ЗапФ. Я вышел в форме, с оружием и документами. Объяснение писал в штабе ЗапФ в ноябре 1941 г.»]. Очень часто эти красноармейцы носят рваную крестьянскую одежду, под которой зачастую скрыта униформа, отращивают бороды, потому что уяснили: стариков немцы не трогают. В их тулупы, а особенно в их шапки или в ватные штаны вшиты записки со значками, которые никто не может расшифровать.

Рядом с ними свои дела делают партизаны. Вновь и вновь мы сталкиваемся с нападениями на отдельные машины или людей, которые чаще расплачиваются за это жизнью. Подрываются железнодорожные пути, перерезаются телефонные кабели. Лишь с помощью местного русского населения можно справиться с этими партизанами. Оно их обычно охотно сдаёт, потому что их самих терроризируют эти разбойники, отбирают у них продукты питания и т.д. Мы ведём постоянную борьбу с этой заразой. Но её трудно закончить, поскольку пространства здесь бесконечны, леса так огромны, столь много возможностей укрыться. Наш переводчик, лейтенант Бейтельсбахер, сам украинец из Одессы, чей отец был убит большевиками, мать и сестра высланы в Сибирь строить дороги, и чей брат был ликвидирован, с яростной энергией сражается против этих партизан. Вновь и вновь, вместе с полевыми жандармами и при поддержке 3 преданных ему красноармейцев (крестьянских сыновей), он идёт на дело и никогда не возвращается, не расстреляв или не повесив нескольких разбойников.
Почти всегда эти люди принимают смерть со стоическим спокойствием. Они никого не выдают и ни о чём не рассказывают. На многочасовых допросах они лишь повторяют: я выполнял приказ. 18-летний парень, представившийся как командир партизан-кавалеристов, сам накинул себе на шею петлю, крикнул «Я умираю за коммунизм» и спрыгнул вниз. Мой адъютант, ходивший смотреть на казнь на рыночной площади, сказал: «Он буквально жаждал смерти». И много здесь таких фанатичных борцов за коммунизм. Зачастую их можно увидеть болтающимися на верёвке в деревнях, но многие другие ещё слоняются по округе. Когда в месте, выбранном для ночлега, я приказал похоронить повешенных — подобный вид из окна хоть и привычен, но нежелателен — то местное население немедленно поснимало с казнённых сапоги и тулупы, забрало их себе, а трупы потащило к могилам на верёвках. Такая вот жизнь в этой стране. Нравы и порядки прямо как в Тридцатилетнюю войну. Лишь тот, у кого есть сила, имеет права. Шесть с половиной лет своей жизни я провёл на войне, но ничего подобного ещё не видел.
Наше снабжение всё ещё очень скудное. В нормальное время корпусу раз в 2 дня полагается [железнодорожный] состав. За 4 недели к нам пришло 2 состава. Это значит, что мы полностью живём с земли. В плане мяса и муки пока что это удавалось. Хотя войскам и пришлось выпекать собственный хлеб. Овощей и фруктов нет, за исключением белокочанной капусты, которая насквозь промёрзла. Картошки уже не хватает. По большей части, она тоже застряла в промёрзшей земле. Регион, в котором мы стоим, скоро будет совершенно опустошён. Когда недавно ситуация ухудшилась, я смог организовать снабжение для дивизий с помощью самолётов, которые сбросили контейнеры с едой. Благодаря этому смогли заполучить и газету — пусть даже и старый номер — в которой военкор писал: «Наступление столь стремительно несётся вперёд, что штабы не поступают за войсками. Вне зависимости от этого, снабжение работает как часы». Жаль, что наши часы сломались ещё несколько недель назад.

Письмо жене (Грязново), 19 ноября 1941 года.

Три дня назад наконец-то прибыли меховые вещи, включая и рукавицы на меху с армейского склада. Там же был и шарф. Я наконец-то с избытком утеплился, так что, будь добра, не посылай больше тёплые вещи, разве что шерстяные подштанники и 2–3 пары шерстяных носков. У тебя должны быть шерстяные кальсоны; наверное, ты просто забыла их положить. Купи носки. Вот тебе моя карточка на одежду. Не растранжирь её попусту. Кто знает, может, она нам в будущем понадобится. Может, прикупим подкладку [рубашку?] для французского костюма, если мне отпуск дадут.
Однако насчёт этого я скептично настроен. Пока что никто не может точно сказать, будет ли война и дальше продолжаться или же будет перерыв. Я очень сомневаюсь, что мы достигнем Москвы этой зимой. Если пойдёт снег — а сегодня вечером похоже на то — то тогда мы тут застрянем.
Если сражения продолжатся, об отпуске тогда нечего и думать. Значит, не будет перерыва до декабря, а там мы уже будем заняты подготовкой к позиционной войне. Есть ещё вопрос как добраться домой при такой снежной погоде. На самолёте — так метель? На машине — так снежные заносы? Или поездом? В приложенном отчёте сама обо всём прочтёшь. Так что лучше готовься встречать Рождество без меня. Мне жаль, что мне больше нечего сказать. Я бы очень хотел дать другой ответ. Каждого от здешних дел тошнит, каждый хотел бы поехать домой в отпуск, поскольку конца-края этому не видно. Всё будет продолжаться, и в следующем году тоже. Россия крепко побита, но не мертва.
Я бы хотел попросить тебя складывать мои военные отчёты в отдельную папку, хочу их сохранить как воспоминания о войне. Ты всегда получала самые лучшие копии, и будет очень жаль, если по прошествии недель после ношения в твоей сумочке, они потеряются.

Запись в дневнике (Грязново), 21 ноября 1941 года.

Во время въезда в Грязново стали свидетелями смерти попытавшегося удрать комиссара, в исполнении нашей полевой жандармерии. Неприятное зрелище для наших ребят.

Запись в дневнике (Грязново), 23 ноября 1941 года.

После встречи была поминальная церемония по нашим павшим, сегодня День поминовения усопших [отмечается протестантами, последнее воскресенье перед Адвентом]. Потом прогулка до «мёртвого русского». Конечная точка маршрута незаурядная. Там уже несколько недель лежит в снегу мёртвый русский, непохороненный, весь промёрзший. Я должен попросить местных жителей похоронить его.

Письмо жене (Грязново), 25 ноября 1941 года.

Сын генерал-полковника фон Клейста, пилот, который со своим штаффелем переведён в Антверпен после того как побыл тут, доставит это письмо в Германию. Только пилоты и подобные им люди настолько везучи, но не мы.
После того как мы ждали и не делали, по сути, ничего, начиная с 15 ноября, бои вновь разгораются. Надеюсь, что будет полегче, чем во время уже пережитых сражений. Но, учитывая ожесточение русских, ничего иного ждать не приходится.
Всё время холодно, лёгкий снегопад со вчерашнего дня. Так что сейчас погода слегка помягче, но только с сегодняшнего вечера. С утра опять было -14. Я часто ношу эти русские валенки. Так хотя бы моим ногам тепло. В этом плане валенки — прекрасная вещь.
Больше добавить нечего. Я сильно занят подготовкой наших наступлений. Это трудно, т.к. у нас нет соседей, с кем можно было бы переговорить на тему нашей поддержки, и вдобавок будет опасность с обеих сторон, с чем непросто справиться.

В период с 27 по 29 ноября корпус смог прорвать советские оборонительные позиции под Алексиным и захватить город. В результате этого последнего большого успеха, предшествовавшего контрнаступлению РККА, наступательный потенциал XXXXIII армейского корпуса был исчерпан. Две подчинённые ему значительно потрёпанные дивизии (31-я и 131-я пехотные) вынуждены были отбивать первые советские контратаки, начиная с 1 декабря и далее.

Отчёт семье (Грязново), 29 ноября 1941 года.

3 тяжёлых дня сражений позади. Мы смогли выбить краеугольный камень в русской обороне южнее Москвы, а именно позиции под Алексиным. В первый день были тяжелейшие бои. На второй день, когда результат ещё был неясен, наши воздушные наблюдатели сообщили, что против наших флангов идёт русская колонна длиной 15 километров. Совершенно обессилевшие полки должны были отбивать эту атаку в лесу, где обороняться было трудно. Это был момент наивысшего напряжения. Мы уже почти решили отходить на исходные позиции. Два разных самолёта отрапортовали об одном и том же. 1 час спустя выяснилось, что это была ошибка. Мы продолжили атаку и прорвали оборону. Теперь под угрозой весь русский фронт под Тулой.
Русский дерётся с крайним ожесточением. Его артиллерия кое-где нанесла нам тяжёлые потери. Он опоясал себя минными полями. У него появились новые мины, выглядят как коробка 20 сантиметров в длину, 5 сантиметров в высоту и ширину, сделана из тонкого дерева. Их нужно закапывать только в снег. Они нанесли нам сильный урон. Но худшим для пехоты вновь было часами лежать на голой земле, без защиты, под огнём противника. Земля на метр промёрзла. Без возможности двигаться, солдаты были вынуждены оставаться на одном месте 10 часов. 3 человека просто насмерть замёрзли. Помимо этого, все деревни в округе разрушены, остававшиеся дома расстреляны, представляют собой руины. Сегодня батальон ночевал в 4 хатах, лошади остались на улице, снабжение не доходит. Просто неслыханно, через что тут проходят люди.

Запись в дневнике (Грязново), 30 ноября 1941 года.

Русских и немцев в их зимней униформе теперь трудно отличить. Немцы носят русские меховые шапки.
  Reply With Quote

Re: Дневник и письма генерал-полковника Готхарда Хейнрици
Old 03-03-2016, 08:58   #5
Member
 
HeSS is offline
Join Date: Feb 2016
Posts: 42
HeSS is on a distinguished road
Default Re: Дневник и письма генерал-полковника Готхарда Хейнрици

Письмо жене (Грязново), 1 декабря 1941 года.

На данный момент мы находимся в отчаянном положении. Противник как бешеный атакует наши недавно отбитые позиции. Наши парни совершенно вымотаны. У нас тут где-то -20 мороза и ледяной северный ветер, что гоняет по земле тучи снега. Ситуация как никогда плохая, и мы со страхом ожидаем самых досадных последствий. Самое опасное во всей ситуации то, что наши люди находятся на пределе своих сил.
Севернее Москвы Клюге достиг очень значительных успехов. Южнее Тулы и там, где стоим мы, Гудериан старается сделать то же самое, но с недостаточными средствами. А страдать должны мы. Мы знаем только одно: постоянно так продолжаться не может. Потери очень большие, на солдатах нечеловеческая нагрузка.

Запись в дневнике (Грязново), 4 декабря 1941 года.

Наша позиция перед лесом была прекрасна летом, но зимой это кошмар, потому что негде укрыться. В деревнях у передовой стоят пехота и артиллерия, с самыми необходимыми грузовиками и орудийными передками. Тут всё настолько битком, что 30 человек рады, если могут занять одну на всех комнату. Прилечь они уже не могут, так что часами стоят, но зато хотя бы в тепле. Помыться, почиститься — это всё невозможно. Всё кишит вшами, мы постоянно чешемся и скребёмся. У многих гнойные раны из-за постоянного расчёсывания. У многих проблемы с мочевым пузырём и кишечником из-за постоянного лежания на холодном полу, и они не могут нормально отдохнуть, поскольку ночью нужда раз за разом вырывает их из сна. Невозможно и расквартировать пополнение, чтобы оно могло быть сразу задействовано. К этому привыкаешь — а в мыслях надеешься, что если русский и прорвётся, то не пройдёт глубоко.
В здешней войне все правила тактики перевёрнуты с ног на голову. Драться надо при таком соприкосновении [расстоянии], которое раньше считалось немыслимым; удерживать километры позиций приходится силами рот, в которых по 40 человек, а все эти ребята из-за нынешних условий настолько издёрганы и вымотаны, что всё висит на волоске. Повсюду я слышу три жалобы: почему 2-я танковая армия приказала нам атаковать, не удостоверившись, что она сможет помочь нам, а теперь мы льём кровь (635 человек в 131-й дивизии, начиная с 27 ноября, включая заболевших), что недопустимо при наших ограниченных силах, и всё понапрасну? Почему наши парни получают мармелад вместо масла, когда именно жиры столь необходимы? Почему нас послали воевать зимой, не обеспечив тёплой одеждой, заставив столкнуться с нечеловеческими испытаниями? Кто-нибудь вообще знает о том, что здесь происходит?
3 декабря я ездил в полк Дрешера [Отто Дрешер с октября 1940 года командовал 434-м пехотным полком в 131-й пехотной дивизии]. Пусковые установки русских [«Катюша»] били залпами, наша и противника артиллерия грохотали, атаки шли за атакой, командир полка встретил меня почти что со слезами на глазах. Вчера рота сбежала со своей позиции, он их всех потом построил и спросил, как же вы могли так со мной поступить, а затем солдаты начали плакать. Мы больше не можем, господин полковник! Он видит, что остатки его полка тают и говорит, что когда потеряет остатки, то больше нечем будет командовать. В ротах по 19, 20 человек, на чём тут ещё удерживаться? А русский швыряет в бой новых и новых людей.
И тут тоже мольба, просьба, да просто крик о нормальном снабжении едой, и прежде всего жирами, о другом обмундировании, подходящем здешней погоде, но более всего — о пополнении, чтобы напитать наши исхудавшие ряды. «Наши парни тут в таком состоянии», — сказал полковник Дрешер, — «что я не могу исключать, что кто-нибудь не наведёт своё оружие на своего же офицера, поскольку совсем отчаялся из-за сложившейся ситуации и потерял голову». 3 случая самострела в исполнении доселе безупречных солдат произошли за последние дни.


В середине дня 3 числа, в тумане и снегопаде, прибыл генерал-полковник Гудериан в сопровождении 2 бронемашин. После краткой трапезы, я живо описал ему состояние войск: 131-я дивизия совершенно вымотана, атаковать не может, но и в обороне сильной атаки не выдержит. 31-я дивизия способна лишь на ограниченные атаки. Я отметил растущее количество заболевших, причиной чему недостаточное, совершенно безжировое питание и абсолютно непригодное зимнее обмундирование, я обрисовал ему наши убогие снабжение и ситуацию с транспортом. Сидим между двух армий, транспортные средства отсутствуют — потому что все, за исключением единиц, поломались — нам целыми днями приходится путешествовать, просто чтобы доставить вещи на позицию. Зачастую наши войска по полнедели не получают питания. Мы к этому уже привыкли и сами себя снабжаем с окружающей территории, но ресурсы той, где мы стоим последние 6 недель, уже израсходованы, и больше ничего нет. Я ему сказал, что так продолжаться не может, если мы не получим хотя бы жиры и приемлемое зимнее обмундирование срочно, а в будущем если не будет налажено регулярное питание. Потому что на данный момент мы 2 дня получаем урезанный паёк, а в последующие дни не получаем ничего.

Генерал-полковник ответил мне, что я описываю ему ситуацию, которая такая же и повсюду. Однако всё же наша ситуация с обеспечением была наихудшей, поскольку ни один корпус не сражался с таким недоснабжением как у нас. И с зимней формой у других всё получше, поскольку те вещи, что предназначались нам, уехали во 2-ю армию, которую мы покинули, когда нас подчинили танковой армии. Но вот что до пополнений, то везде такая же катастрофа, как и у нас, и что боевой дух дивизий повсюду упал до предела. Потому он полетел в командование группы армий и запросил распоряжений, но внимания к своим экстренным просьбам он не встретил. И на высшем уровне он не преуспел, не убедил отдать приказ о приостановке операций. Главнокомандующий сухопутными войсками [фон Браухич] приказал ему достичь линии, которую невозможно удержать в перспективе (кажется, среди прочего он упомянул Михайлов–Скопин). Наконец, от [командующего группой армий «Центр»] фельдмаршала фон Бока он получил дословный приказ: «Завершить битву за Тулу». Соответственно, он отдал приказ о последней атаке, которая и была начата 1 декабря XXIV танковым корпусом.
Когда я зашёл за Гудерианом в 8 вечера, чтобы поужинать, он только что получил свежие сообщения о состоянии дел в XXIV танковом корпусе. Восточнее Тулы наступление идёт медленно, но хоть идёт, севернее Тулы 4-я танковая дивизия вместе с отрядом Эбербаха достигли главной дороги на Кострово. Сами они стоят на станции Ревякино. Противник начал сильный напор с севера. У Эбербаха 30 танков, не особо мощная сила. С уверенностью можно ожидать, что и утром его атакуют. Первый вопрос, который мне задал [Гудериан]: сможете начать атаку 5, а не 6 числа? — Я ответил: «Учитывая сегодняшнюю ситуацию, мы должны попробовать подготовиться к указанному времени. Оба полка знают свои задачи, может и получиться. Я установлю самую раннюю дату после переговоров с дивизией».
Холодает. В 9 вечера 4 декабря пилот сказал нам, что поутру надо ждать -30. Мы этого не ожидали. Мы совершенно не ведаем, что принесёт это изменение в погоде. Я сказал своим господам [офицерам штаба], что мы не можем сообщить эту информацию 31-й дивизии. Поскольку на них это негативно повлияет. А нам это сейчас ни к чему. Потому что изменить ситуацию мы не в силах. Камень уже покатился.

Согласно приказу генерал-полковника Гудериана атаковать от 4 декабря, 31-я пехотная дивизия и её два пехотных полка (17-й и 82-й) получили задачу пробить себе путь восточнее дороги между Тулой и Москвой и соединиться с 5-й танковой бригадой полковника Генриха Эбербаха, которая должна была атаковать с востока. Таким образом, с севера было бы закрыто кольцо вокруг города Тула, за который шли такие ожесточённые бои. Но атака, начавшаяся в утренние часы 5 декабря 1941 года, быстро захлебнулась из-за усиливавшегося мороза и советского сопротивления, так что вечером и ночью все формирования пришлось отвести на исходные позиции. В тот же день, день драматичного перелома в ходе войны, Гудериан остановил операцию против Тулы. Хейнрици описывает свой визит в 82-й пехотный полк в следующей дневниковой записи.

Запись в дневнике (Грязново), 5 декабря 1941 года.

Моя машина всё ещё не готова. Час, что займёт подготовка, я использую для прогулки от Мерлеево на восток, к северной окраине леса, что севернее Глебово. Я беседую с артиллеристами, что стоят на восточном выходе из леса. Очень сильный мороз. Дыхание мгновенно замерзает на токе. Вовсе не приятно дышать таким воздухом. По пути к лесу, я встречаю несколько человек, которые заверяют, что врач направил их в тыл из-за обморожений. 45 минут спустя, я прибываю в резервный батальон, стоящий в маленьком ущелье у северной кромки леса. Группками у маленьких костров стоят люди, жалкие, обмороженные. Они стучат каблуками, чтобы согреться, но те промёрзли насквозь. Иду от костра к костру, разговариваю с ними, сознаю тяжесть их ситуации, говорю им, что надо как следует браниться, чтобы выпустить пар, что в России тошно, и что нет хуже погоды, чем эта. Но они и сами знают как близко шоссе, что прорвавшимся танкам осталось покрыть несколько километров, что после соединения с ними Тула будет окружена, и что я вполне уверенно могу предполагать: это последнее большое наступление этой зимы. С 8 вечера вчерашнего дня парни ничего не ели, кроме хлеба, кофе в их флягах превратился в лёд. Так же, как они соглашаются, что тут сплошные беды, и что никто не рассчитывает на дальнейшее наступление вглубь России, так же и в целом их настроение всё ещё не ужасное, и я стараюсь ещё подбодрить этих промёрзших, плохо одетых, оголодавших, немытых и изгвазданных людей. Про себя я думаю, что если бы этих людей увидел русский, его мнение о наших войсках бы упало. Настолько убог их облик.

Вечером позвонил генерал-полковник Гудериан. Я описал ему ситуацию, исходящее из неё решение о приостановке и запросил передвинуть 296-ю дивизию ещё севернее. Добавил, что, хотя я и не вижу всей ситуации в целом, решать вышестоящему командованию, расходовать ли силу всё ещё свежей 296-й дивизии. Учитывая наши сегодняшние дела, дивизия замёрзнет, если будет продолжать наступать. Я попросил его учесть, что с нами будет, если мы застрянем на костровских холмах без какой-либо защиты от такой погоды.
Он [Гудериан] мне ответил, что и сам думал о том же. Он лично посетил 296-ю дивизию и, пусть у них всё не так плохо, как у нас, в целом всё равно проблемы впечатляют. XXIV танковый корпус высказал те же вещи, что и я. Он в итоге решил прекратить операцию и отдать приказ отходить на исходные позиции. Это был его первый приказ на отступление. Но сложившаяся ситуация сильнее, чем воля. Он оставил на моё усмотрение, отходить ли сегодня или завтра ночью.
Я хочу отступать завтра ночью, поскольку боюсь, что сегодня приказы не дойдут вовремя, особенно в 82-й пехотный полк. А дивизия просит как можно скорее. Противник не наступал на них и не обстреливал, с последними частями они достигли наших старых позиций ранним утром 6 декабря.
День нам обошёлся в 250 кровавых потерь и 850 обморожений. 17-й пехотный полк переформирован в 3 усиленные роты, с 10 унтер-офицерами, 38 солдатами!!, и ещё с 5 тяжёлыми пулемётными расчётами. Вот с такими силами, без каких-либо резервов, мы держим нашу позицию!

Запись в дневнике (Грязново), 6 декабря 1941 года.

Я посетил оба боевых полка и переговорил с их командирами. Они в самом горестном расположении духа. Полковник [бывший адъютант Гитлера, командир 82-го пехотного полка Фридрих] Хоссбах, настоящий пессимист, даже ещё более угнетён, потому что его сын был отправлен домой с обмороженными ногами. Из него льются жалоба за жалобой на верховное командование, утверждения, что оно не осознало и упустило верный момент, чтобы остановиться.
Опять у нас -30, и когда я иду по склону в районе Ладерово–Ларино, где мы будем обороняться, за 5 минут мои пальцы почти промерзают, несмотря на меховые перчатки. Там лежит мёртвый русский [см. запись от 23 ноября], наполовину занесённый снегом, превратившийся в лёд. Ужасная страна!
Странный перст судьбы: именно в тот момент, когда наши парни оставили свои убежища и пошли в атаку, погода пошла на минус, причём так, что даже здесь такой мороз в декабре не видан. Никто не может сражаться в таких условиях. Я сам это почувствовал, пока был на улице с 6:30 до 17 часов. И потому изумляешься тому, что было достигнуто. Мы были всего в 9 километрах от точки на главной дороге у Кострово, где мы должны были соединиться с танковой бригадой Эбербаха. Всякий, кто позже взглянет на карту, скажет: как же можно остановить эту атаку. После развала в 17-м пехотном полку, своими силами мы не смогли достичь цели. Трудно подсчитать, что бы мы потеряли из-за мороза, если бы продолжили атаку. Я думаю, мы бы дошли до цели вовсе без солдат, и пришлось бы тут же откатиться назад. Здесь природа оказалась сильнее человеческой воли и возможностей. Таким неуспехом завершилась битва за Тулу.
Я думаю, что ничего другого и быть не могло, поскольку с самого начала наличные силы для этой задачи были совсем слабые. Это относится не только к нашему [корпуса] особому положению, но и к целой армии. Отчасти из-за сил противника, но отчасти и из-за неудачных решений руководства, наши слабые силы распыляли раз за разом: то расставляли их слишком далеко друг от друга на большом пространстве, то их действия настолько не совпадали по времени, что они не могли работать одновременно. Так что армия не смогла достичь желаемого успеха. В особенности ситуацию ухудшило то, что сила имевшихся частей упала до минимальных значений, и что за 5 месяцев наступательных действий они были морально и физически вымотаны, в то время как русский посылал против нас всё новые и новые силы. Неважно, откуда они их там выцарапали, они всё равно были — хорошо одетые, хорошо накормленные, прогретые алкоголем и с кучей пополнений. У нас ничего этого нет. Медленно, но верно мы тут победно дошли до конца наших сил. Горькое завершение. Теперь мы стоим здесь, и еле-еле хватает сил, чтобы расставить их по постам на позиции, которую нужно удерживать.

8 декабря XXXXIII армейский корпус был атакован 50-й советской армией и за последующие недели постепенно выдавлен западнее Калуги, отход был осуществлён, дабы избежать неминуемого окружения. Решение противоречило безоговорочному приказу Гитлера от 16 декабря держаться любой ценой (Haltebefehl). С 19 декабря корпус был вновь подчинён 4-й армии.

Письмо жене и дочери (Грязново), 8 декабря 1941 года.

Всем сердцем желаю вам обеим хорошего Рождества. Не смею желать «счастливого». Столь тяжко давит война, на нас и на весь немецкий народ.
Где мы встретим праздник, я не знаю, но, должно быть, не в Грязново, которое по-немецки будет «das Dreckdorf» [грязевая деревня]. Я бы не хотел справлять Рождество здесь, где мы стоим уже больше 4 недель, где всё такое узкое, и всё напоминает о неприятных вещах. Ничего не знаю и о том, как мы встретим праздник. Я вполне допускаю, что русский сделает всё возможное, чтобы нам его испортить. Он скажет, что немец в этот день слаб, вот мы его и атакуем. И потому вполне вероятно, что наша «тихая ночь» будет наполнена канонадой. И мы, и войска предпочли бы, чтобы всё это закончилось до зимы. Тогда бы у нас были в целом невредимые войска, позиции, пригодные для ведения нами боя, размещение, где можно было бы перезимовать. А так у нас ничего этого нет.

Отчёт семье (Грязново), 11 декабря 1941 года.

Взгляни на парней, что неделями стоят против врага на этом морозе, что по 30 человек ютятся в завшивленной халупе, без мыла, не мывшиеся и не брившиеся по стольку дней, с гниющими ранами по всему телу из-за постоянной чесотки, вызываемой вшами, одетых в запущенную униформу, покрытых грязью и паразитами. Услышь, что они ответили, когда врач признал их негодными к службе из-за обморожения ног — все они сказали 26 ноября: мы не отправимся в госпиталь, мы не бросим наших товарищей одних перед началом атаки, и, без носок, с перевязанными ногами в -10, они были с ними на следующий день. Или юный лейтенант Х., которого я посетил в расположении его роты, который показал мне своих бойцов, а на утро его нашли без сознания. Его ранило 3 дня назад, а он молчал, потому что из-за потери всех унтер-офицеров в роте не хотел её бросать!
Несмотря на всё это, мы вновь атаковали 5 декабря. Сложившаяся ситуация вынудила нас к этому. Танки окружили Тулу с востока, так что нам осталось закрыть лишь небольшой разрыв в 20 километров в тылу противника. Наши части стояли в одиночестве, под жестокими атаками врага, на основной линии снабжения противника Тула–Москва. Было бы просто преступлением не дожать такую ситуацию, что означало завершить полноценное окружение русских. Все наши последние атаки имели под собой эту цель. Все последние жертвы были подготовкой к этому шагу, который теперь следовало предпринять. Трудно было реорганизовать силы корпуса за столь короткое время путём слияния всех сил воедино для достижения основной цели. 2 полка, ещё свежих и не столь сильно потрёпанных боями, как другие части, подошли для этого.
Пока мы разрабатывали операцию, была вьюга и, по нашим меркам, тёплая погода, -2 или -3. Когда же, 24 часа спустя, мы атаковали в полночь, было -32! Левый полк бодро пробил себе путь к первой цели. Ему оставалось пройти лишь 8 километров до танков. Тем не менее, правый полк застопорился на русской позиции. Днём дважды штурмовали её. Успех частичный. Но в целом полк застрял у укреплённых деревень, в которых засели русские, без какого-либо укрытия и в -32, сидя на снегу. Уже к полудню потери от обморожений были такими большими, что войска отбились от рук. 3-я атака, запланированная на 14 часов, не состоялась, поскольку в некоторых ротах осталось совсем немного людей. Я собрал в кулак всю артиллерию, в 16:30 штурмовали, но вновь безуспешно. Батальон, на котором лежала задача, известный в нашей армии до войны, тем временем был почти потерян из-за обморожений. И вот, с наступлением темноты, я был столь близок к желаемой цели, за которую дрались неделями в тяжёлых боях, столь близок, что можно было схватить её рукой, в то время как войска, что должны были это сделать, утекли сквозь пальцы этой руки. Ничего не оставалось, кроме как предложить «верхам» отменить операцию. Похожая ситуация везде, хотя и не настолько плохая, как у нас. «Верхи» же быстро приняли решение отказаться от операции. Столь близко от цели, уже делали последний шаг — и форс-мажор вырывает уже почти достигнутое из наших рук. Вообще, слава Богу, что они приняли это решение отойти. На следующий день было -35, а ещё на другой -22. Продолжи мы атаку, в 48 часов у нас не осталось бы никаких войск. На четвёртый день последовали снежные заносы, что затруднило подвоз снабжения. Продолжи мы нашу битву, мы бы не только переморозились, но ещё, пожалуй, и с голоду бы померли.

Я не знаю, способно ли моё скупное описание событий передать все подъёмы и падения в плане желаний, надежд, отрицаний, новых атак и последовавших достижений, и в конце всё же — неудачи, которыми были полны эти дни. Уж точно это не были мирные дни начала Адвента, а, скорее, самые тяжёлые недели этого похода. И теперь, быть может, ты лучше поймёшь полное значение сводки вермахта, вышедшей спустя 24 часа после наших действий, слова о том, что русская зима определяет операции.
Но готовность подчиниться законам зимы включает в себя и второй момент. Не знаю, спрашивали ли об этом русского [о его готовности подчиниться зиме]. Пока что он не согласен с этим, а, напротив, со злобой атакует на разных направлениях. Прибыли его сибиряки. Привыкшие к холоду и хорошо одетые, им эти температуры кажутся умеренными. И вот потому он может похвастаться не такими уж незначительными достижениями в различных местах. То, что было пережито нами на местном уровне — оно такое же на других фронтах в большем масштабе. В других местах фронта мы были в 25 километрах от центра Москвы. Сможем ли мы там выстоять и удержаться — насчёт этого у меня сомнения. Из Ростова нас вышибли [28 ноября]. Так что на данный момент в целом всё неудовлетворительно. Я тысячу раз подчёркивал, что русский крепко побит, но ещё не добит. Мы раз за разом видим упорное сопротивление с его стороны. С прибытием его дальневосточных сил, он всю зиму может нам создавать проблемы. Русский будет уничтожен только после того как потерпит поражение в новой летней кампании 1942 года. Пока же похоже, что на время зимы он настроился на атаку всеми силами наших истощённых и обмелевших от потерь частей.

Так что мы тем более приветствуем вхождение Японии в войну [7 декабря]. Я не жду, что в обозримом будущем она пойдёт против России. Но она остановит, как минимум затруднит материальное снабжение, идущее в Россию из Америки и Англии. И для нас уже это великое дело. К примеру, всё, что мы видим в последних боях, говорит о сокращении количества вражеских самолётов, артиллерии и танков. Русскому будет очень трудно компенсировать эту недостачу своими силами. Он утянул с собой механизмы с захваченных фабрик. Часть из этих материалов могла достигнуть места назначения, но часть просто простаивает на железнодорожных путях. До той поры, когда построят помещения, где можно будет применить эти машины, зима уже закончится. И здесь у нас тоже большое преимущество.
Столь же я рад тому, что Роммель в общем и целом держит африканский фронт. Для них это тоже облегчение, что Япония вступила в войну. В случае, если итальянцы потерпят новое поражение, их и без того шаткая позиция вновь окажется перед лицом серьёзных угроз. Поражение в Ливии может перерасти в потерю всей Африки. И я могу себе представить, что тогда у кого-то зародится идея прийти в Европу путём высадки войск в Северной Африке, Испании, Португалии и, быть может, неоккупированной части Франции, пока злые немцы заняты где-то ещё. Я надеюсь, что со вступлением Японии все эти бредовые идеи будут задавлены в зародыше. Наши жёлтые соратники начали войну крайне внезапно и очень удачно.
Прямо сейчас снежно и сильный ветер. Дороги почти непроходимы. Ледяной ветер продувает до костей даже через мех. Попробовал тут сходить по своему обычному маршруту до мёртвого русского, который лежит там непогребённый с начала ноября. Но пробиться через снег я уже не смог. В последние недели нам пришлось справляться с огромными проблемами в плане снабжения. Нередко войска просто голодали. Табак, чай или эрзац-кофе стали редкостью. Жиры, которые так нужны, вообще до нас не доехали. Прошу заметить, что не везде так плохо. Мы же в плане снабжения находимся в особенно удручающем положении. До нас не доходит основная линия снабжения [дорога] или железнодорожные пути. Зачастую поезда по несколько дней торчат в примыкающих районах: у состава сломался двигатель, или произошёл саботаж, или произвели подрыв. Так что нам этот плотный снегопад совсем ни к чему, он нам только ухудшит ситуацию.

Вчера читал речь Сталина от 24 октября (Октябрьская революция) [ошибка: речь произносилась в честь 24-й годовщины революции, но 7 ноября], которую нам сбросил русский [самолёт] в виде печатной листовки на хорошем немецком. В особенности он надеется, что германская армия, сильно побитая за летнюю кампанию, не устоит перед русской зимой, трудностями со снабжением и ударами свежих русских зимних войск, что прибыли из Сибири, участвовали в битве за Москву и потому крепко потрёпаны, хотя сейчас и атакуют. Теперь нашей задачей является выстоять. Так что все мечты об отпуске и о Родине ни к чему. Кстати, я не думаю, что это было бы возможно с точки зрения транспортных перевозок.
По совету [Йоханнеса] графа [фон] Моя [владелец водного замка Аниф, историк искусств, в 1941–1942 гг. служил переводчиком в ранге зондерфюрера в XXXXIII корпусе, биографию см. тут] я прочёл несколько рассказов Толстого и Лескова. Поместье Толстого чуть южнее Тулы, там стоит штаб дивизии [Ясная Поляна была рядом со штабом полка «Великая Германия»]. Его землевладения, толстовские угодья, совсем близко от нас, это не более чем заброшенные халупы. Лесков известен как один из лучших русских рассказчиков. Книги меня очень впечатлили. Остаётся только поражаться всей мощности описания у Толстого и чёткости, с которой он выписывает характеры. Прочитав его, разрешил для себя загадку, почему же в России всё настолько отсталое и заброшенное. Его рассказ «Утро помещика» рисует такого барина, которых мы видим ежедневно — добродушный, послушный, но без всякой инициативы, сам ни за что не берётся, даже наоборот, отвергает всё благое, если оно мешает полюбившемуся ему порядку вещей. И знать не хочет о каких-либо улучшениях. С такими людьми уж точно каши не сваришь. Учитывая эти познания, мой переводчик [Ганс Бейтельсбахер, биографию см. тут] говорит: оба немецких протектората уже образованы [Рейхскомиссариаты Остланд и Украина]. Будут хорошие колонии. Что останется от России, распадётся на самостоятельные республики. Советское правительство само всё это подготовило. До Байкала будут зависеть от Германии, а дальше — от Японии. Так и будет решена проблема России.

Письмо жене (Грязново), 12 декабря 1941 года.

Сам застрял в снегу в 3 километрах от нашей «грязевой деревни», пришлось вернуться. Я отдал приказ иметь наготове свежих лошадей, чтобы путешествовать, словно старик Наполеон, на санях и перепрягая лошадей [по мере надобности]. Эта страна во всём запредельная: в своих размерах, своих лесах, своём климате, своих людских массах. Из-за вшей у нас недавно было два случая тифа. Тут всё безобразное и уродливое. Только что получил твои письма из Мюнстера. Им 4 недели. Как было бы здорово оказаться в своей собственной квартире, что стоит сейчас пустая и холодная. Поскольку мы теперь официально воюем с Америкой [с 11 декабря], невозможно сказать, когда же можно будет это осуществить. Надо себя заставлять продолжать делать дела, если начинаешь обо всём этом думать. 1/9 моей жизни я провёл на настоящей войне, и куда больше жил во времена её напоминающие. Помимо того, русский вовсе не думает о зимней передышке, как нам бы того хотелось. Он атакует по всему фронту и местами достигает не таких уж незначительных успехов, они превосходят «местный» стандарт. И мы не чувствуем себя в особенной безопасности. Бесконечные территории надо удерживать минимальными силами. Противник где-то концентрирует свои силы воедино — там у нас сразу возникает проблема. Вдобавок, все мы физически и морально вымотаны после 6-месячного похода. Ни в каком плане мы не чувствуем себя счастливыми.
Нажать на миниатюру для увеличения
Дневник и письма генерал-полковника Готхарда Хейнрици-2uqktiv-jpg  
  Reply With Quote
Reply

Tags
готхарда, генералполковника, письма, Хейнрици, Дневник

Thread Tools Search this Thread
Search this Thread:

Advanced Search
Display Modes

Posting Rules
You may not post new threads
You may not post replies
You may not post attachments
You may not edit your posts

BB code is On
Smilies are On
[IMG] code is On
HTML code is Off
Trackbacks are Off
Pingbacks are Off
Refbacks are On


Similar Threads
Thread Thread Starter Forum Replies Last Post
Дневник лейтенанта 185 пехотного полка. Крест Военная история 3 03-01-2016 08:44



All times are GMT +3. The time now is 05:26.


Powered by vBulletin® Version 3.8.2
Copyright ©2000 - 2018, Jelsoft Enterprises Ltd.
SEO by vBSEO 3.3.0 ©2009, Crawlability, Inc.